Зона COPULA.ru Домашняя Об авторе Темы Учебные Хронология

PHILOSOPHIA САЙТ ИГОРЯ АВКСЕНТЬЕВСКОГО РОССИЯ НА КРЕСТЕ (ОПЫТ ПРЕОДОЛЕНИЯ ИСТОРИИ)

 

РОССИЯ НА КРЕСТЕ

(ОПЫТ ПРЕОДОЛЕНИЯ ИСТОРИИ)

Статья (1992)

  

В 1917 году Россия взошла на Голгофу всемирной истории. Семьдесят лет крестных страданий — это тот уникальный период в жизни русского народа, когда его духовный пафос совпал с логосом мирового развития. По поводу этого периода сначала много ликовали, потом много злословили. Менее всего его смогли понять.

Реальная история России, — а с ней и мировая, — завершается. Дух покинул всякое предметное бытие и начинает строить мир в самом себе. Философия становится родным домом духа. Интересом духа, поднявшегося до философии, оказывается смысл свершившегося исторического цикла.

Поиск этого смысла заставляет нас оставить точку зрения морализирующего сознания, которое учит историю, какой ей быть, и тем самым позволяет ей быть. Между тем необходимо «снять» историю, усвоить ее. История плоха не в отдельных частях, а в целом, и человеческие жертвы есть ее необходимый атрибут. Она есть выброшенный из себя и разомкнутый во времени дух, что уже является злом. Внутренняя диалектика духа оказывается в истории его внешней диалектикой. Если дух есть цель самого себя, то история обнаруживает распад средства и цели: цели еще только грядут, а средства уже наличествуют. Средства в этой временной внеположенности гуманным целям суть человеческий материал. Если дух есть самоопределение, то в истории кто-то определяет кого-то и тем самым отрицает свободу. Если дух есть самоборьба, то в истории борются кто-то с кем-то, и по крайней мере для одной стороны неизбежно поражение. Если дух есть абсолютное самораспятие и самовоскрешение, то в истории одни находят другого и прибивают его к кресту.

Но история — не только зло. Она есть процесс преодоления зла. Внешняя диалектика оказывается школой духа, пройдя которую, он, наконец, усваивает диалектику как свою внутреннюю и тогда преодолевает историю. Люди до тех пор будут мыслить через распятия и войны, через ГУЛАГи и мавзолеи, пока не поставят мысль на ее собственную основу, пока не вернут дух к самому себе. И если дух проходит через кровавые вехи истории, то лишь ради того, чтобы, оборачиваясь назад, видеть в этом дьявольском шествии божественный логос, смысл, в этом логосе узнавать и обретать свое собственное внутреннее содержание, а тем самым избавляться от овнешнения, которое составляет историю.

История — это Сфинкс, который будет пожирать людей до тех пор, покуда они не разгадают его загадку. Но кто разгадает тайну истории?

Историю развенчает философия, но не философ. Философы изначально метаисторичны, они знают дух вне времени и не нуждаются в его овнешнении. Они не могут преодолеть историю по той простой причине, что они ее никогда не творили. Рефлексия философов по отношению к истории всегда будет внешней и не изменит сути последней. Философ, в лучшем случае, может дать пример.

Преодолеть историю может только тот, кто ее творит. Народы суть творцы, субъекты истории. Но как возможно познание истории народами? Ответить на этот вопрос значит найти такую форму знания, которая, во-первых, ухватывала бы дух как абсолютный и тем самым снимала его внеположенность. Во-вторых, была бы присуща всем, народу как целому, а не избранным в его числе. Подобной формой знания являлась религия. Однако религия не преодолела историю. Для понимания этого факта мы должны рассмотреть специфику постижения абсолюта в религии. Дух, с одной стороны, постигает вневременное начало сущего: постигает себя в понятии «Бог». С другой стороны, Бог в религии не определяется через самого себя, и раскрытие содержания Бога становится представлением, овнешнением его. Для религиозного сознания вневременное постигается только через то, что во времени. Бог, будучи бесконечным логосом, открывается человеку через конечный образ. Оформление духа в образ есть развертывание его во времени, времятворчество. Религиозное сознание и трансцендирует за пределы истории, и творит эту историю, ввязываясь в ее процесс. Религия по своей сути есть то доброе намерение, которое с необходимостью устилает дорогу в ад, ибо ад и есть история. Однако прав Данте: в рай нет другой дороги, кроме как через горнило ада. Философия, продолжая дело религии, единственная может преодолеть историю. Философия не пред-ставляет Бога, а мыслит его. Мысль о Боге есть мысль Бога, и мыслящий дух, таким образом, обретает и познает всеобщее содержание в самом себе, а не выбрасывается вовне, где оно, со своей стороны, также раскалывалось бы на бессодержательный бесконечный трансцендентный субъект (Бога) и на конечное содержание, составляющее ткань истории.

Если я — философ, если я не пред-ставляю, не временю Бога, а Бог открыт мне в стихии мышления, то для меня нет истории. Точнее, история снята для меня. Но в лице народов история сама есть некоторый субъект, нечто сознающее. Поэтому она должна быть снята и для себя самой. Может ли философия выступить формой самосознания истории, стать скрепом духовной жизни народов? Философ, решая эту проблему, стоит на позиции метапонимания. Ему важно понять не историю непосредственно, а процесс, в котором история понимает саму себя.

Однако идет ли здесь речь об истории России? И вообще, может ли отдельный народ иметь историю? Чтобы выяснить, имеет ли предмет историю, необходимо спросить, определяются ли законы развития предмета его собственной природой или они выражают собой закономерности более высокого порядка? То, что определяется самим собой, есть всеобщее, и только оно имеет право на историю. Все остальное в своем движении может выражать лишь отдельные моменты истории всеобщего. Следовательно, познать движение особенного образования можно, только уяснив логику всеобщего. Считают, что понять российскую трагедию XX в. можно, проникнув в глубины русской души. Душа, безусловно, есть некоторая целостность, но целостность неопределенная, как ребенок, таящая в себе не только различные, но даже противоположные тенденции развития. Куда поведет национальную душу, зависит от мирового духа, в соприкосновение с которым она вступает. Опираясь на русскую душу, делали противоречащие друг другу выводы. С одной стороны, находили в русском народе изначальный анархизм, неприятие всяких государственных структур, безудержное стремление к свободе. С другой стороны, заявляли о соборности народного сознания, о пиетете перед всем коллективным, а значит, и перед властью, которая олицетворяет этот коллективизм.

Но особенностью русской души является не свободолюбие, субъективность сама по себе, не ее противоположность — коллективность, субстанциальность. Особенность русской души, скорее всего, заключается в антиномичности, в безудержном метании между этими двумя крайностями. Антиномичность души сама по себе не могла определить ход событий, а значит, не может и объяснить их. В конечном итоге важно не то, что душа мечется между свободой и субстанцией, а то, в чем выражает себя свобода и как раскрывается субстанция. Ведь свобода может выступить и как свобода тела, и как социальный бунт, и как философское творчество. На другом полюсе то же самое. Душа, метнувшаяся от свободы, может обрести субстанцию в виде родового или национального чувства, в виде христианского Бога или идеи коммунизма. Русская душа явилась вполне благоприятной средой для идеи коммунизма. Ибо для коммунизма, во-первых, существен момент свободы, отрицание всей предшествующей культуры, поскольку последняя целиком покрыта религиозной оболочкой. Во-вторых, коммунизм должен был определить себя и положительно в качестве субстанциальной мощи, сплачивающей людей. Таким образом, русская душа в обеих ее крайностях была вовлечена в события семнадцатого года, породить же эти события она не могла. Идея коммунизма вообще не может быть детищем отдельного народа. Она наравне с идеей природы, идеей красоты, идеей единого Бога является всемирно-исторической идеей. Она есть необходимая ступень в развитии мирового духа. Последний же есть логос, прокладывающий себе дорогу через разные народы, но в то же время не отождествляющий себя ни с одним из них. Всякая новая форма, порождаемая логосом, требует материи для самореализации. И народ, чья собственная почва оказывается благоприятной для идеи, исполняется в качестве всемирно-исторического народа. Ему приходится принять в себя идею, реализовать ее и представить на мировой суд.

Итак, чтобы постичь судьбу России, необходимо обратиться к мировому историческому процессу как всеобщему закону. И следующее требование, которое выдвигается по ходу исследования, — это конкретное постижение закона. Сознание, отчаявшееся понять особенное через особенное, обращается к всеобщему. Это обращение в его непосредственности есть забвение особенного. Тогда всеобщее становится чем-то оторванным от особенного, витающим над ним и время от времени прилагаемым к нему в качестве критерия. Исторический закон представляется некой универсальной схемой, по которой должен развиваться каждый народ. И если замечают, что Россия выпала из этой схемы, то от нее требуют, как от блудного сына, вернуться назад и пойти по общему пути. Здесь смотрят на ткань истории как на мертвую природу, ибо только последней свойственно подобное абстрактное отношение закона и его проявлений. Скажем, есть законы механики, и им будет подчиняться каждый булыжник, независимо от того, один он или в груде камней. Конечно, история как царство духа есть нечто более высокое, чем органика, тем не менее, установление взгляда на историю как на организм является существенным шагом в преодолении абстракции. Организм в себе есть некоторая различенность на особенные моменты — органы. Закон организма является безусловно определяющим для каждого из органов, причем последние не только выполняют закон, но и формируют его. Закон организма развивает себя в каждом из органов, и убери хотя бы один из них, закон как целое рухнет. Таким образом, закон в организме есть не схема, одинаковая для всех особенных моментов, а само движение, передаваемое от одного особенного к другому, то есть законотворчество. Каждый орган предвосхищает организм как всеобщее, ориентируется на организм, а значит, «содержит» его в себе. Например, сердце, чтобы выполнять функции, должно «содержать» и мозг, и почки, и печень. Биологи обозначают это так: каждая клеточка несет в себе информацию о всем организме. Однако сердце «содержит» в себе организм именно в форме сердца. Оно воспроизводит в себе организм не реально, а идеально.

Совершив этот феноменологический скачок сознания от абстрактного механического взгляда к более конкретному — органическому, мы вновь обращаемся к истории. И если теперь мировое сообщество видится нам не как конгломерат, а как организм, то мы вправе закрепить общезначимые функции за отдельными народами. Одновременно мы должны освободить эти народы от обязанности реально повторять все те ступени, которые проходит человечество в целом. Ведь если каждый орган «вздумает» реально переживать в себе организм, то организм распадется.

Преодоление абстрактного понимания исторического закона мы наблюдаем отчасти уже в марксизме. Когда Маркс отвечает на вопрос Веры Засулич о перспективе России, он выставляет в качестве критерия ее развития не абстрактный закон, а динамику мировых процессов в целом. В то время, когда Плеханов безуспешно примеряет на нестандартную голову России универсальный колпак «материалистического понимания истории», Ленин определяет Россию как слабое звено в цепи империализма. В этой ленинской метафоре кроется конкретное понимание мирового процесса. Мир есть цепь, а закон его — духовный импульс, передаваемый от звена к звену. Только уловив движение этого импульса, можно понять, что здесь и теперь произойдет с моим народом. Ленин обладал в этом отношении удивительным историческим чутьем.

Встав на почву конкретного понимания истории, мы сталкиваемся со следующей проблемой: проблемой критерия общественного прогресса. Необходимо выяснить, что именно развивается во всемирной истории? С легкой руки Маркса, например, в качестве критерия выставляют уровень развития производительных сил и вытекающий отсюда уровень материального благосостояния всех и каждого. Можно подумать, что всемирная история со всем ее трагизмом и героизмом имела одну цель: набить брюхо обывателя! Маркс в качестве развивающейся субстанции взял сферу, наименее способную к саморазвитию. Производственные отношения как отношения людей являются духовными. Однако это та сфера, где дух имеет целью не себя самого, а воспроизводство человека как природного существа. Дух в экономике отяжелен материей. Материя же есть нечто самотождественное, не способное выходить за пределы самой себя, а значит, развиваться. Только чистый дух по своему понятию свободен, трансцендирование — выход за свои пределы — есть способ его бытия, следовательно, только он может выступить ядром саморазвития человечества.

Последовательно проведенный материализм в понимании истории неминуемо оборачивается мистицизмом. Самым мистическим актом в марксистской концепции оказывается акт развития производительных сил. Он должен предшествовать развитию сознания, ибо последнее как надстройка отстает. Следовательно, не человеческое сознание переводит производительные силы с одного уровня на другой. И тогда надо предположить, что крестьянин, владеющий сохой, а поэтому и «соховым» сознанием, в одно прекрасное утро, выйдя на двор, обнаруживает, что соха сама (!) переродилась в плуг. Возможно и более здоровое предположение, что есть некий трансцендентный разум, продвигающий вперед производительные силы, и тогда начинается «естествознание в мире духов».

Тем не менее следует отдать должное Марксу. Он был не философом, а пророком новой религии. Маркс, как и Ленин, обладал интуицией истории, но в отличие от последнего пытался рефлектировать интуицию в доказательной научной форме. Марксу удалось ухватить историю за самое больное место. Он поймал дух на состоянии тотального самоотчуждения. Это был закат Европы, в основании которого лежал кризис христианства. Потеряв Бога, дух упустил себя как всеобщее и теперь с жадностью набросился на вещный мир единичного (Маркс назвал это товарным фетишизмом). Отношение с самим собой дух постигает через отношение продуктов материального производства друг к другу. Капитал как самовозрастающая стоимость (causa sui) становится новым богом европейского человека. В такой ситуации если собственные формы духа — религия, искусство, право, мораль — и сохраняются реально, то они все же начинают вращаться вокруг экономики как стержня общества.

Но даже, эта ситуация не значит, что дух перестал господствовать. Просто дух поставил себе новую идею — идею капитала — и оформляет общество по ее образу и подобию. Маркс же фиксирует ситуацию так: отношения по поводу материального производства являются определяющими для всех способов духовной деятельности людей. Однако Маркс не оставляет это суждение частным, относящимся только к его времени, а возводит его во всеобщий принцип истории. Указанный принцип лег в основание деления истории на общественно-экономические формации, и на этом делении зиждется вся наша историческая наука. Правда, согласно Марксу, экономика капитализма таит в себе противоречие: она есть отчужденная от себя экономика, ибо производственные отношения людей в ней самоопределяются через стихийные отношения вещей, и последние, как рок, господствуют над человеком. Снять отчуждение — по Марксу — значит вернуть человека из мира вещей к самому себе, к своей сущности. Для Маркса сущность человека заключается в способности к коллективному производству материальных продуктов. Вернуть человека к самому себе значит снять отчуждение внутри материального производства. Маркс низвергает фетиш товара, однако заменяет его фетишем производства как целого. Нас, правда, успокаивают, что все-таки конечной целью является духовное развитие человека. Но цель ведь не есть только то, что будет потом. Она, прежде всего, есть то, что направляет и оформляет процесс в настоящем. По Марксу, история направляется производственными отношениями и, следовательно, дух не может быть ее конечной целью.

Маркс думал, что он преодолел идеологию, выставив материальное производство за всеобщее основание. Но как раз материальное производство и было высшей идеологемой его времени. Идея экономики нераздельно господствовала над сознанием Маркса, как и над всей его эпохой. Ирония истории заключалась в том, что именно большевики — последовательные марксисты — в течение века практически опровергали идеологему, теоретически обоснованную Марксом. Идеологема полагает, что общественное бытие определяет общественное сознание. Но большевики продемонстрировали, как сознание может перестраивать бытие, как дух может переоформлять производственные отношения. Несмотря на эту противоположность между Марксом и большевиками, общий момент для них существеннее — это идея коммунизма. Идея капитала, трансформировавшаяся у Маркса в идею базиса и надстройки, не является всемирно-исторической идеей. Она оформляет увядание Европы, являясь продуктом разложения идеи христианства. Вот почему я, немного умаляюще, окрестил ее идеологемой. Тем не менее дух эпохи, которая стоит у порога, может рождаться только в лоне старых идеологем.

Там, где Маркс исследует субординацию базиса и надстройки, он сполна разделяет предрассудки своего времени, там, где Маркс проводит пафос коммунизма, он входит в грядущее. Но у Маркса нет никакого научного обоснования идеи коммунизма (под научным я мыслю философское, предельное постижение идеи). Политэкономия, на которой базирует свое исследование пророк коммунистической церкви, для этого недостаточна. Идея коммунизма в себе гораздо разумнее, чем совокупность приемов, которыми обладает политэкономия. Кроме того, прежде чем дух усвоит, познает очередную идею, выставленную им в своем историческом развертывании, он должен раскрыть содержание идеи в ходе исторического опыта. Маркс стоял всего лишь у истоков этого опыта. И только мы, наблюдая его завершение, являясь его плодом, можем теперь ставить вопрос о философском понимании коммунизма.

Идея коммунизма противоречит исходному принципу Маркса. Концепция «базис — надстройка», как и материализм в целом, есть концепция частности, пассивности сознания. Идея же коммунизма, наоборот, есть сам пафос преобразующей мощи духа. Однако, когда на русской почве идея коммунизма приобретает значение религии, основным догматом ее становится положение о первичности бытия. Спрашивается, почему? «Материя первична, сознание вторично! Общественное бытие определяет общественное сознание!». Это не столько философский принцип, сколько молитва. Всякая молитва имеет целью индуцировать сознание из его случайных состояний к некоему универсальному для данной идеологической среды состоянию. Для коммунизма универсальным состоянием является преодоление такого всеобщего, такого Бога, которые мыслятся вне и независимо от человека. Коммунизм — это ловушка для духа. Дух уже не удовлетворен представлением, овнешнением себя, отрицательно относится к идее Бога, но себя в самом себе он еще не знает. Тем не менее он должен удержаться в этом бессодержательном тождестве с собой. Для этого он готов слиться с материей, подчиниться ей. Дух запрещает мыслить себя, чтобы не уходить в трансцендентное, и запрет этот воспроизводит через молитву: «Материя первична, сознание вторично». Сознание народа преодолевает варварство варварскими способами. Процесс преодоления трансцендентного в духе осуществляется путем умаления духа в целом. Однако эта ступень необходима для того, чтобы дух наконец-то смог раскрывать всеобщее содержание как имманентное себе.

Однако что же все-таки развивается? Если не материя, то дух. Но дух еще нужно уловить в сути. Велик соблазн отождествить дух с одной из его внешних форм: например, со структурой власти. Всемирная история представилась бы историей развития политических форм. Однако тогда не ясно, почему история не завершилась античным полисом, ибо уже там человечество познало основные формы правления: демократию, аристократию и тиранию. После античности эти формы периодически повторяются, но каждый раз проводят через себя новое содержание. Политические формы, таким образом, становятся средством для реализации чего-то отличного от них. Например, восточная и сталинская тирании, при всей их внешней схожести, обслуживали совсем различные духовные принципы, различные идеи. И там, и там поклоняются вождю, но в первом случае вождь олицетворяет природу как трансцендентную мощь, а во втором — имманентный логос истории, сконцентрированный в преобразующей мощи человеческого духа. Всякое идолопоклонство есть варварство, но все же следует отличать варварскую форму варварского этапа развития человечества от начальной, а потому тоже варварской, формы высокой ступени развития духа.

Власть не может быть самоцелью, ибо она есть внешнее единение людей. Но человека, в отличие от природных существ, невозможно объединить внешним образом без его собственной воли. Поэтому власть вторична, она внешне закрепляет то единение, которое внутренне уже состоялось. Внутреннее объединение — это объединение на основании человеческой свободы. Но только там, где люди объединяются во имя чего-то всеобщего, они остаются при своей свободе. Всеобщее не может единить внешним образом. Оно, согласно своей природе, не делится на единичные составляющие, а значит, правит единичным, только целиком входя в каждое из них. Индивид, подчиняясь всеобщему, остается свободным, ибо всеобщее выступает изнутри индивида, приобретая форму его воли. Дух, знающий себя как всеобщее, объединяет народ в целое и при этом вытекает из сознания каждого человека. Таким образом, мы дали определение религии. Религия есть универсальное умонастроение, самонаправленность сознаний к бесконечному. Это умонастроение должно пропитывать всю структуру государства — от подданных до правителя, — чтобы структура могла действовать. Известно, что происходит с нашим государством сейчас, когда исчерпалась религия коммунизма!

Итак, теперь мы можем оказать, что именно дух, знающий себя в качестве всеобщего, собирает отдельных индивидов в народы и вводит последние в процесс, являясь непреходящим основанием истории. Но дух, обретший себя как всеобщее, самодостаточен, независим. И мы не ошибемся, если добавим, что основание истории есть свобода. Однако первое знание всеобщего, как первое, абстрактно, а значит внешне. Дух твердо знает, что есть всеобщее, но не знает, что оно есть. В качестве содержания всеобщему приписываются определения природы как чего-то внешнего и созерцаемого. Духу предстоит еще долгий путь развития, чтобы поставить всеобщее на собственные ноги. В этом пути дух познает самого себя. На каждом этапе он есть то, что в себе успел познать. Насколько дух познает свое внутреннее содержание, настолько оно перестает ему являться в форме внешнего, представленного. Возвращение всеобщего содержания к самому себе есть его освобождение. И история предстает процессом становления свободы, процессом, в котором народы учатся быть свободными.

Форму, в которой дух осваивает всеобщее на каждом значимом уровне своего развития, можно назвать всемирно-исторической идеей. Как мы уже заметили, первое знание народов о всеобщем внешне. Внешнее, взятое в его целом, есть природа. И первой всемирно-исторической идеей становится идея природы. Этой идеей жил и отчасти живет до сих пор восточный мир, протянувшийся от Китая до Египта, Например, в китайской религии всеобщее возводится к отдельным природным стихиям, либо к самой возвышенной из них — Небу. У персов мы находим представление об идеальности природы в виде ее прозрачности. Свет есть божество персов. Свет имеет смысл, если он высвечивает нечто, выходящее из тьмы. Тьма, таким образом, становится вечным спутником света, хотя они и ведут непримиримую борьбу. Если ни положительное, ни отрицательное сами по себе не могут исчерпать природу, то, следовательно, ее необходимо постигать как процесс отрицания и утверждения, гибели и возрождения. А это уже удел религии древних египтян. Но теперь, именно потому, что внутри природы все изменяется, ничто изнутри природы не может быть ее олицетворением. Природа как целое может олицетворяться только чем-то сверхприродным. В этой точке природа отрицается как внешнее, и результат отрицания есть возвращение к внутреннему. Внутреннее есть дух. Именно в качестве духа почитают единого Бога иудеи. Но Яхве духовен лишь в себе. В деятельности и ее целях он опять низводится до природного. Яхве ставит себе целью сохранение и процветание рода иудейского, а род — это воспроизведение людей как природных существ. Наконец заметим, что религия индусов, при всей ее напыщенности, столь же природна, сколь и все восточные религии. У индусов дух пытается избавиться от природного, при этом не зная, что есть он сам. Дух покидает внешнее, уходит в себя и довольствуется созерцанием себя как ничто. Волю — выход человека вовне — индус знает только как природную и потому предпочитает ей полное безволие. Но поскольку внешние связи между индусами все же сохраняются, то связи эти, покинутые духом, строятся на природной основе. Дикое состояние разделенное™ людей по природным признакам, в котором пребывает индийский народ и по сей день, является обратной стороной всех индийских религий, в том числе и буддизма.

В соответствии с идеей оформляется и политическая структура. Раз всеобщее представляется мне внешне, как природа, то и моя свобода— вне меня, ибо только всеобщее свободно. Значит, я радуюсь свободе другого по отношению ко мне, но этот другой тоже перекладывает свободу вовне, и все это в конечном итоге концентрируется в деспоте. Но и деспот несвободен, ибо определяет волю не разумом, а своими капризами или прорицаниями жрецов. И капризы, и прорицания уходят корнями в природу, а значит делают деспота зависимым от нее. Несмотря ни на что, это рабство является первой ступенью познания свободы. Оно есть познание свободы в ином. Противоречие идеи природы,— а оно сквозит в самом названии, ибо природа не совсем равноценный предикат для идеи, — разрешается в лоне греческого мира.

Всеобщее в умозрении греков возвращается духу, но предыдущая ступень проявляется здесь в том, что дух постигается еще чувственно, как «вот-дух», как носитель духа. Человек становится носителем всеобщего, однако видится он лишь как индивид. Через чувственную оболочку индивида сквозит божественное, абсолютное. Божественное, представленное в гармонии человеческого облика, есть красота, а греческая религия — религия прекрасного. Восток никогда не понимал красоты природы, ибо красота — это цельность, а природа без человека не самоцельна. И только греки могли назвать природу космосом (от греческого kosmeo — украшать), ибо в центре природы греку видится лик человека. Природа красива благодаря тому, что стягивается к Олимпу, где венчается сонмом прекрасных индивидуальностей, благодаря тому, что из пены ее морской стихии постоянно появляется Афродита. Но всеобщее, выраженное в чувственном облике человека, становится чем-то особенным, ибо допускает множественность таких обликов. Эстетическое сознание, другими словами, созерцает всеобщее в образе. Образ в себе есть нечто самоцельное, гармоничное, свободное, но все это выявляется содержательно лишь через его отношение к другому образу.

Парадоксальность эстетического сознания заключается в том, что, стремясь усвоить всеобщее как красоту, оно имеет дело только с красивыми индивидами. Красивое не есть красота, и сознание пытается поправить дело, умножая образы и вводя в них качественное разнообразие. Так появляется ряд богов и героев. Религия прекрасного поэтому существует как политеизм. Связь образов должна быть тоже прекрасной, образной, и мы находим у греков целый сериал мифотворчества.

Эстетическое сознание не может схватить красоту, ему доступны только красивые предметы. Красота как таковая правит чувственными предметами, образами, но сама она нечувственна. Чтобы постичь ее, необходимо с точки зрения созерцания перейти на точку зрения мысли, пусть даже и представляющей. Красота как таковая есть уже нечто сверхэстетическое, благо. А благо — это предмет более высокой формы духа. Предчувствие, что образами правит нечто более высокое, вылилось у греков в предельный образ — образ судьбы. Судьба губит героев, расстраивает планы богов, она в конце концов сметает с арены всемирной истории саму греческую культуру. Что такое судьба, было неведомо грекам. Под маской судьбы к грекам стучится абсолютный единый Бог, а вместе с ним новый христианский мир, стоящий у порога.

Идея Бога вытесняет идею красоты, но так, что последняя становится моментом первой. Красота безусловно есть нечто божественное, но она не исчерпывает Бога. Бог является в образе, однако сам он не есть образ. Верно и обратное: воплощаться для Бога столь же необходимо, как и пребывать в себе. Бог во плоти человеческой есть момент (ипостась) Троицы. Причем каждая ипостась содержит в себе Бога целиком, значит, Бог сполна присутствует в человеке, и человек, благодаря этому, не зависит ни от чего внешнего, он свободен. Но сознание христианина еще не таково, чтобы уметь ухватывать всеобщее в единстве с единичным, не овнешняя их. Абсолют дается этому сознанию, если оно держит себя в состоянии двусмысленности: одной стороной касается всеобщности, другой же укрепляется во внешнем, в образе. Акт боговоплощения Можно понять, лишь вынеся из себя в пространстве и времени, приписав его вот этому единичному человеку — Иисусу Христу. Стать причастным этому акту можно опять-таки благодаря чему-то внешнему: молитве, чтению Библии, подражанию Христу. Однако все это еще не удовлетворяет религиозное сознание, оно требует абсолютного слияния с Богом. И этот акт опять выносится во времени в будущее, где связывается со вторым пришествием Христа. Абсолютное, таким образом, представляется один раз в прошлое, другой — в будущее, а зазор между христианином и представленным заставляется всем тем, что составляет для него содержание истории: гонения, церковь, клир, религиозные войны, крестовые походы, ереси и инквизиция.

Христиане никак не могут понять, что Царство Божие потому и не приходит, что они ждут его. Ибо ждать нечто—значит полагать его во времени. А Царство Божие не есть нечто во времени, временное. Оказанное Христом: «Царство Божие внутри нас!» — не услышано христианами, и только коммунисты при всем их атеизме приступили к выполнению этой заповеди. Но первая попытка преодолеть представление — движение Реформации — осуществляется внутри самого христианства. Реформация справляется лишь с предметным, внешним представлением, но взамен усиливает внутреннее. Ни внешние предметы, ни другие люди не вправе представлять Христа, главной опорой становится поток образов, возникающих в моем сознании при чтении Библии, их надлежит понимать буквально. Но если Бог непосредственно связан с каждым человеком, как это видится протестантам, то тогда не нужно ни Библии, ни культовых заведений, которые еще сохраняются в реформированной церкви. Не нужно вообще ничего, связанного с церковью и с образом трансцендентного существа. Божественное сполна обретается в разуме и воле человека, им придается абсолютная мощь, которая поначалу направляется на то, чтобы разделаться с церковью и с трансцендентным Богом. Таким образом, последовательно развитая религия сама переходит в атеизм. Первым атеистом был Лютер, правда, самому ему казалось, что он восстанавливает истинное христианство. Хотя и в этом он был прав, ибо коммунизм (атеизм) есть истина христианства.

В начале статьи мы рассмотрели, как противоречие религиозного пред-ставления снимается в философском мышлении, благодаря чему преодолевается история, время. Мы рассмотрели этот процесс логически, так, как он происходит для философа. Теперь посмотрим, как он осуществляется в истории и для истории. Последней исторической и первой философской идеей является идея коммунизма. Коммунистическое сознание, во-первых, знает всеобщее как закон, логос истории. Во-вторых, оно постигает логос как имманентное, не опирающееся на трансцендентного Бога, а, наоборот, концентрирующееся в сознании и воле народов всеобщее. Народы, охваченные идеей коммунизма, сознают, что «Царство Божие внутри них», и дело все за тем, чтобы положить это царство и вовне.

В идее коммунизма дух впервые мыслит себя имманентно, а значит, вступает на стезю философии. Правда, философы давно постигали дух имманентно и в более развитой форме, чем коммунисты. Но в том-то и дело, что раньше эта идея была присуща только философам, теперь она становится достоянием народов, прорастает из самой исторической почвы, а не витает в качестве философской рефлексии над ней. В это время грубый философский пафос, появившийся в глубине народа, дороже всех утонченных философских учений. Маркс выразил суть этого времени в известном тезисе: «Философы лишь различным образом объясняли мир, но дело заключается в том, чтобы изменить его». Философия должна стать силой, изнутри движущей народы в их исторической практике, — таков глубинный смысл тезиса.

Рождение философии из чрева истории, как и всякие роды, требует мук и крови. Имманентный дух в его первоначальной форме — варварский дух. Именно таков дух советского государства. Во-первых, он изгоняет всех философов. Ему еще рано встречаться с любыми философскими умопостроениями. Сам он еще не поднялся от пафоса до мысли, и всякое философствование для него все равно будет внешним. Вдобавок оно вводит во искушение опять вернуться к религии трансцендентного. Во-вторых, этот дух относится отрицательно ко всей предшествующей культуре, ибо та имеет религиозную форму. Дух не может еще переработать скрытое в этой форме разумное содержание внутри своей более развитой формы. Ему поэтому приходится отрицать культуру целиком.

Нечто подобное происходит при становлении христианского мира. Германские племена разрушают античную культуру целиком, хотя неудовлетворительной в ней является лишь форма эстетического сознания. Даже такое негативное отношение есть все же отношение, и германцы познают религию прекрасного, хотя только отрицательно. Это знание позволяет новоявленным европейским народам не проходить в себе всемирную историю сначала, а осуществлять ее очередную ступень. Благодаря варварству устанавливается более высокая форма сознания — христианская. Развившись, она уже без боязни впускает в себя содержание античной культуры, положив его как свой собственный момент.

Коммунизм также осознавал себя через постоянное принижение европейской культуры. Но даже и это принижение коммунизм должен был опредметить, представить. Борьба с европейской культурой, с религиозностью вылилась в борьбу идеологическую, политическую, экономическую вот с этой эмпирически существующей Европой. По сути дух боролся с предрассудками в самом себе, боролся с тягой к прежней религиозности. Но он был не настолько развит, чтобы осознавать отрицательность в самом себе. Этот собственный отрицательный момент дух переносит вовне, Здесь мы видим механизм исторического процесса. Как дух представляет себя содержательно, вынося свою всеобщность то в природу, то на Олимп, то в трансцендентного субъекта, так же точно он представляет себя этнически и географически, вынося отдельные значимые моменты на почву иного народа. Дух изначально есть целостность, но целостность абстрактная, не развернутая.

Всемирно-исторический народ, утверждая определенную идею духа, одновременно развертывает ее. Выявляющееся при этом новое содержание не только отличается, но и противоречит исходной идее. Никакая нация не в силе удержать это противоречие, следовательно, новое содержание она передает другому народу. Народы придумывают друг друга! Конечно, не в берклианском смысле, а в том смысле, что они во взаимном общении перекладывают друг на друга существенные функции духа и научают друг друга этим функциям. Можно сказать, что греки придумали варваров. Последние явились для греков олицетворением судьбы. Но и варвары, организуясь в христианский мир, делали это через придумывание греков в качестве оппонентов. Когда я не могу постигнуть отрицательность внутри единого Бога, являющегося стержнем моей культуры, я переношу эту отрицательность на богов другой культуры и заявляю, что все греческие боги суть бесы. Распределение духа идет не только среди всемирно-исторических народов. Последние втягивают в процесс и другие нации в качестве сателлитов. Если христианство не может удержать в сознании сразу Бога-отца и Бога-сына, то Бог-отец представляется христианскому миру в лице соседствующего с ним мира мусульманского. Сущностью ислама как раз и является абсолютная божественная субстанция, не принимающая в расчет единичное.

Христианский мир, передавая эстафету коммунизму, пред-ставил его на почву России. Так появилось советское государство — носитель новой всемирно-исторической идеи. Это последняя «выдумка» истории! Ибо в миссию коммунизма входит снятие истории. Согласно идее коммунизма можно жить, не представляя Бога. Это великое знание. И из этого знания сегодня рождается более высокое: следует жить, мысля Бога в Самом Себе.

Объясним двусмысленность суждений о коммунизме. В одних местах говорится об атеистической мощи коммунизма, в других он называется религией. Идея коммунизма сначала определяется как философская, потом выясняется, что она тоже пред-ставляет себя, оперирует догматами и молитвами. Двусмысленность суждений идет от двусмысленности коммунизма, в которой он близок Востоку. Восток, благодаря природному содержанию идеи, одной ногой стоит еще вне истории. Коммунизм же одной ногой стоит уже вне истории. Близость коммунизма и Востока запечатлена даже географически. Мировой дух сделал круг, начав с востока и вернувшись на восток, только уже через Россию. Коммунизм стоит вне истории благодаря своему философскому пафосу. Пафос еще не есть мысль и поэтому вынужден для самореализации прибегать к историческим формам—формам представления. Эти внешние формы, привнесенные из прошлого, должны поставить философского ребеночка на ноги. Интересно, что берутся самые неразвитые формы представления. Идея коммунизма обслуживается язычеством и позитивной наукой. Ни эстетические, ни собственно христианские формы не привлекаются, ибо они могут «совратить» ребенка. Система представлений, обслуживающих идею коммунизма, а также механизмов, через которые реализуются данные представления, образуют церковь, слитую с государством, вдохновляющую и контролирующую его. Такой церковью является партия большевиков, получившая название КПСС. По своей сущности она не имеет ничего общего с политическими партиями на Западе. Последние являются чисто внешними механизмами борьбы за власть. Партия же Советского Союза — именно церковь, реализующая всемирно-историческую идею. Однако философский дух вырос, стал совершеннолетним, а потому покидает своих варварских опекунов. «Имей мужество пользоваться собственным умом!» — этот девиз Канта становится девизом нашего времени. Дух покидает партию и начинает жить всей своей полнотой там, где ему положено, — в мышлении людей. Идея коммунизма как идея имманентного духа уже не связывается с символами, заклятиями, с грезами светлого будущего. Она становится процессом имманентного обнаружения всеобщего, вечного в настоящем, — процессом философского размышления. Пафос превращается в мышление, причем это происходит в масштабах нации, в масштабах мира.

Этот результат дорого обошелся России. Мы не случайно назвали ее шествие в качестве всемирно-исторического народа распятием. Народ, вступающий на стезю мирового духа, должен отказаться от всего доморощенного, от всего, что составляет предмет его национального самолюбования. Он должен презреть свое тело и расстаться с ним. В этом смысл распятия. Культурный расцвет России, достигший своего апогея как раз к началу двадцатого столетия, представленный различными течениями в искусстве, религии и философии, был ее пестрым национальным телом. Этот культурный расцвет явился, конечно, большим достижением для России, но не для мирового процесса. Мировой дух так или иначе уже прошел все моменты, представленные в русском ренессансе. Россия одним махом сбросила с себя эту пестроту ради того, чтобы продвинуть весь мир на ступень вперед.

Распятие России — это ее пролетаризация. Миф о пролетариате сопутствует идее коммунизма. Он несет в себе пафос очищения сознания. Пролетарий — это гораздо больше, чем представитель определенного класса. Пролетарий, как точно подметил Маркс, в его начальном смысле означает «ничего не имеющий». Значит, ничем не связанный, поэтому свободный и, следовательно, способный творить нечто принципиально новое. Ленин хорошо понял, что степень пролетаризации нации зависит не от процентного состава рабочего класса в населении. Рабочий класс здесь совсем ни при чем. Пролетаризация характеризуется расшатанностью сознания людей, его готовностью очиститься от всех элементов прежней культуры, смелостью заглянуть в лицо неведомому. Это может быть сознание крестьянина, рабочего, интеллигента, чиновника.

Распятие России состоялось ради того, чтобы воскресал дух, но не как единичный, а как всеобщий. Воскрешение России — в знании. Знание— единственное место, где вечно обитают жившие некогда культуры. Разве осталось что-то материальное от древнего востока, античности, христианского мира? Однако эти культуры, совершив последовательный исторический опыт, завершенный коммунизмом, дают человеку знание того, что есть он сам как дух, как всеобщее, как свобода. Опыт коммунизма особенный. Это опыт по преодолению опытной (исторической) формы бытия духа. Россия — последний агнец, сгоревший в жертвенном огне мирового духа. Про Россию можно сказать: «Смертью смерть поправ!» Пройдя опыт коммунизма, народы могут начинать философствовать. Философия же преодолевает представление, то состояние духа, которое порождает историю. Историю как процесс, осуществляющийся через отдельные нации, в котором неизбежны войны и жертвы.

История есть бытие духа в качестве организма. Мы теперь должны преодолеть точку зрения организма, тем более, что история сама ее преодолевает. Ведь дух есть нечто большее, чем организм. Противоречие организма заключается в том, что всеобщее движется только через особенное, что особенное, будучи в себе всеобщим, не положит это всеобщее реально.

Соответственно, противоречие исторической формы заключается в том, что всемирный дух осознает себя только в качестве духа отдельной нации, а дух отдельной нации не может реализовать в себе всеобщее сполна, деля его с соседом. Только народ, поднявшийся до философии, усматривает абсолютный дух в самом себе, а значит и в каждом другом народе. Каждый народ свободен, но мир конституируется как единство, ибо все знают, что нет духов отдельных народов, но есть дух человечества. Этот процесс взаимоузнавания народов только начинается. Он будет настолько продвигаться, насколько философия будет становиться общезначимой формой сознания. Только философия — в силу того, что она не представляет, а значит, не цепляется за национальные особенности, — может стать мировой «религией». Верно и обратное. Если пафос философии можно провозгласить «в отдельно взятой стране», то поднять осмысленную философию можно только целым миром.

 

Авксентьевский И. И. Россия на кресте. (Опыт преодоления истории)

Логос: Санкт-Петербургские чтения по философии культуры: Кн.2.– СПб.: Изд. СПбГУ, 1992. С. 75 – 88.

К началу страницы