Зона COPULA.ru Домашняя Об авторе Темы Учебные Хронология

PHILOSOPHIA САЙТ ИГОРЯ АВКСЕНТЬЕВСКОГО ХУДОЖЕСТВЕННАЯ ЛИТЕРАТУРА КАК МЕТОД  ИССЛЕДОВАНИЯ ПРЕСТУПЛЕНИЯ И НАКАЗАНИЯ: ФИЛОСОФСКИЙ ВЗГЛЯД НА ПРОБЛЕМУ

 

ХУДОЖЕСТВЕННАЯ  ЛИТЕРАТУРА
КАК  МЕТОД  ИССЛЕДОВАНИЯ ПРЕСТУПЛЕНИЯ  И  НАКАЗАНИЯ
ФИЛОСОФСКИЙ  ВЗГЛЯД НА ПРОБЛЕМУ

Статья (2000)

 

Художественная проза занимает особое место в культуре. С одной стороны, как вид искусства, она втягивает читателя в поле сопереживания предмету своего изображения, персонажу, и благодаря этому раскрывает внутренние пласты человеческого бытия. С другой стороны, строя свой художественны континуум словом – самым мыслеемким средством, – она активизирует аналитическое начало в человеке, приводя его к мыслительному исследованию вскрытых чувствами сущностных начал. Иными словами, художественная проза как самый развитый вид искусства существует на границе с наукой. Мировоззренческо-исследовательская функция художественной прозы усилилась в нашу рационалистическую эпоху. Порой она становится определяющей в художественном литературном произведении, придавая ему философский характер. Классическими представителями философского романа, например, являются Ф. Достоевский и Л. Толстой.

Значимое место среди форм человеческого бытия, исследуемых художественной прозой, занимает феномен преступления и наказания. Криминально-пенитенциарная тема является одной из приоритетных наравне с темами любви, долга, честолюбия, власти, выступая автономно или сопрягаясь с ними. Большинство крупных писателей так или иначе затрагивают эту тему. У Ф. Достоевского, величайшего писателя эпохи, она проходит через все романы, а «Преступление и наказание» и «Братья Карамазовы» построены на ней. Литература исследует преступление и наказание не для того, чтобы дать рекомендации преступникам, осужденным или тем, кто ловит первых и содержит вторых. Искусство интересуется в человеке всеобщим – человеческим как таковым. Каким образом криминально-пенитенциарная сфера, обыденно относимая к маргинальным, лежащим за границами нормального человеческого, может являть человеческое как таковое? (А она, как показывает художественная литература, его являет. Ведь нет более глубокого художественного откровения о человеке, чем то, которое дает Ф. Достоевский в своих «криминальных» романах. И «примитивность» лагерного мира, в котором действует герой В. Шаламова, не мешает автору проникнуть в сокровенное человеческого духа.) По-видимому, преступление и наказание принадлежат человеческой сущности, и потому художественное раскрытие их дает ключ к пониманию последней.

В преступлении и наказании явлено начало генезиса человеческой сущности. Как всякое начало, начало человеческой сущности несовершенно и в этом отношении не нормально, маргинально. Но как всякое начало, оно и необходимо: из него вырастают все развитые формы человеческого духа, – вырастают при условии, что криминально-пенитенциарный опыт осмыслен, снят развивающимся индивидом или обществом. (К такой снятости первоначального опыта, например, приходят герои Ф. Достоевского, и это позволяет им восходить к вершинам человеческого духа.) Итак, художественная проза прослеживает весь путь духовного генезиса человека, и потому преступление и наказание попадают в поле ее интереса, как начало этого пути.

Смысл человеческой сущности – свобода. Преступление являет неразвитую, абстрактную свободу – произвол. Наказание – обратная сторона такой свободы, внешняя необходимость, принуждение. Свобода – не качество, врожденное индивиду, а ценность, создаваемая и удерживаемая обществом. Она существует как общественное отношение, основанное на всеобщем взаимопризнании, – на том, что индивиды признают друг друга свободными. Преступление есть такое проявление свободы в индивиде, при котором она выступает отрицательно по отношению к свободе другого. Преступник нарушает систему взаимопризнания. Находясь в эпицентре нарушения, он прежде всего сам объективно выпадает из системы, отчуждаясь от общества и становясь несвободным. Отчуждение, вызывающее оцепенение мысли и воли – состояние, вскрываемое художественной прозой в преступных персонажах. Преступник сам создает «мертвый дом» в своей душе как, например, Раскольников в «Преступлении и наказании».

Изоляция преступника от общества, лишение его свободы – это общественное действие, которое легализует, объективирует то, что по сути в преступнике уже произошло. В этом действии общество даже снисходит до преступника, до отношения с ним, пусть даже и отрицательного. Обращением к преступнику (осуждением) общество признает за ним возможность вернуться в систему свободы.

Однако действительность осужденного – это принуждение. Он свободно отказался от того, чтобы быть свободным, и потому подчиняется внешней воле – воле общества, представленной государством, пенитенциарным учреждением. Отношение принуждаемой и принуждающей воли – следующий предмет интереса художественной прозы. При всем многообразии пенитенциарного материала, вовлекаемого в литературные произведения (царская каторга, сталинские лагеря, советская «зона»), и различии исходных точек видения проблем (с позиции политического осужденного, с позиции преступника-бытовика, с позиции надзирателя) художественные исследования приходят к общему выводу: там, где одни занимаются принуждением других, никто не свободен. Пенитенциарная система имеет тенденцию к уравниванию обеих своих сторон, причем уравниванию не на высшем, а на низшем, преступном, основании. В. Шаламов показал: роковым стечением обстоятельств принуждаемый и принуждающий реально меняются местами (зек выбивается в начальники, а тюремщик становится зеком), что обессмысливает категории вины и наказания[1]. Надзиратель в советской зоне перенимает язык, привычки, интересы и, в итоге, мировоззрение осужденного (как, например, в произведении С. Довлатова «Зона, или записки надзирателя»). Почему так происходит?

Внешняя необходимость, непосредственно возникшая из абстрактной свободы, так же непосредственно переходит обратно в нее – становится произволом, но теперь уже по отношению к преступнику. Первоначальное преступное деяние не только не снимается, но и умножается, а пенитенциарный процесс становится государственно санкционированной местью. Неразумность, несправедливость, произвол, грубость, переходящая в жестокость – атрибуты, принадлежавшие пенитенциарной системе на всех этапах ее исторического становления. Эти преступные атрибуты раскрыты во всей глубине и широте в художественном слове Ф. Достоевского и А. Чехова, В. Шаламова и А. Солженицына, Л. Разгона и Е. Гинзбург, С. Довлатова и Л. Габышева. 

Как разомкнуть порочный круг, в котором преступление (абстрактная свобода, произвол) переходит в наказание, являющееся внешней необходимость, а наказание, в силу своей внешности, такой же абстрактности, становится вновь преступлением?

В большинстве писатели не дают ответ на этот вопрос, и это не случайно. Основные усилия русской художественной литературы пенитенциарной тематики были направлены на то, чтобы поставить сам вопрос, вывести его из разряда маргинальных, раскрыть как неизбежный не только для пенитенциарной системы, но и для государства, общества, каждого гражданина – как всеобщий вопрос совести, чести, справедливости, свободы. Полтора столетия работы художественного гения и таланта (начиная с Достоевского) и соответствующего развития общественного сознания привели к тому, что вопрос о наказании наконец-то выступил во всеобщей форме В том, что это произошло, величайшая заслуга отечественной художественной литературы пенитенциарной тематики. Задача, решаемая литературой на протяжении этого времени, определила и метод, которым она работала – критико-реалистический. Это метод, вскрывающий противоречия, но еще не разрешающий их.

Порочный круг преступления и наказания размыкается, если внешняя необходимость наказания обращает себя во внутреннюю, – постигает себя не только как простое отрицание абстрактной свободы, но и как принуждение к свободе более высокого порядка – к действительной свободе. Отрицание свободы в преступнике есть только начало пенитенциарной системы. (Разумно это отрицание потому, что отрицаемая свобода сама абстрактна, произвольна.) Но подвергнуть нечто отрицанию – не значит еще преодолеть. Поэтому целью пенитенциарной системы является развитие в осужденном истинной (конкретной, разумной, соединенной с необходимостью) свободы, то есть такой, которая составляет ценность общественно-человеческого бытия. Чем в большей степени пенитенциарная система сориентирована на эту цель, тем больше в ней смысла. Ориентация на эту цель означает активизацию воспитательной функции исполнения наказания.

Воспитательная тенденция – тенденция развития в осужденном человеческой сущности (свободы) – проявлялась в пенитенциарном деле (особенно в первые годы Советской власти и в эпоху зрелого социализма). Но она не определяла лицо системы и поэтому меньше всего была отражена в художественной литературе. Пожалуй, только А. Макаренко – сам энтузиаст воспитательной работы с криминально-неустойчивыми подростками – последовательно воплотил эту тенденцию в художественный образ. И этот художественный образ создавался уже не критико-реалистическим, а  конструктивно-реалистическим методом. Энтузиазм Макаренко получил отклик  в пенитенциарной системе, и в этом не последнюю роль сыграло его художественно-публицистическое творчество. (Например, в повести Л. Габышева «Одлян, или воздух свободы», в целом критико-реалистической, открывающей страшные картины жизни подростков в местах лишения свободы, мы находим лояльное описание Грязовецкой воспитательной колонии, где витает дух Макаренко.)

Как бы ни была неустойчива воспитательная тенденция, именно с ней связана перспектива развития  пенитенциарного дела. И только это развитие может возбудить в литературе конструктивный пафос. В этом пафосе литература, может быть, разрешит столь остро поставленную ею самой проблему – проблему тотального отчуждения человека от человеческой сущности в пенитенциарной системе.

 

Преступление и наказание – необходимые моменты развития человеческого духа. Индивид и общество проходят через опыт этих моментов. Первичный исторический опыт (непосредственный, реальный) – трагичен. Культура накапливает и осмысливает этот опыт. Это позволяет каждому новому поколению и новому индивиду повторять опыт уже в окультуренной, идеальной форме. От того, насколько усвоена культура и художественная литература как ее составляющая, зависит, удастся ли нам самим не впасть в стихию преступления, и будет ли наказание, которое мы осуществляем по отношению к другим, разумным.

 


[1] См., например, рассказ Шаламова «В лагере нет виноватых» из цикла «Вишера. Антироман».

 

Авксентьевский И. И. Художественная литература как метод исследования преступления и наказания: философский взгляд на проблему

Пенитенциарная тема в русской художественной литературе: Материалы научно-практического семинара / Под ред. И. И. Авксентьевского. /Вологодский институт права и экономики Минюста России.– Вологда, 2000. С. 31 – 35.

К началу страницы