Зона COPULA.ru Домашняя Об авторе Темы Учебные Хронология

PHILOSOPHIA САЙТ ИГОРЯ АВКСЕНТЬЕВСКОГО ПЕНИТЕНЦИАРНАЯ ТЕМА В РУССКОЙ ХУДОЖЕСТВЕННОЙ ЛИТЕРАТУРЕ

О книге

 

Назад

Трофимов И.А. Смертная казнь как предмет русской художественной литературы и публицистики
Махров Д.С. Образ преступного мира в произведениях В. Шаламова
Белов Д.А. Трагедия гуманизма в экзистенциальном опыте В.Т. Шаламова
Макаров В.В. Несовершеннолетний преступник: преступление, наказание, исправление (На материале произведений Л. Габышева)
Тихомиров А.В. Человек «зоны» (На материале произведения С. Довлатова «Зона. Записки надзирателя»)
Токина Н.Е. Понятие дисциплины в работах А.С. Макаренко

ЧАСТЬ  I I


Статьи студентов 


 

СМЕРТНАЯ  КАЗНЬ
КАК  ПРЕДМЕТ  РУССКОЙ ХУДОЖЕСТВЕННОЙ  ЛИТЕРАТУРЫ  И  ПУБЛИЦИСТИКИ

И.А. Трофимов – курсант ВИПЭ МЮ России

 

«Не надо быть пророком, чтобы сказать, что недалеко то время, когда смертная казнь исчезнет навсегда из уголовных кодексов и для наших потомков самый спор о ее целесообразности будет казаться столь же странным, каким представляется теперь для нас вопрос о справедливости колесования или сожжения преступников».

Н.С. Таганцев

Предмет настоящего исследования – русская художественная литература и публицистика, которая так или иначе касается вопроса смертной казни. Но, прежде чем начать анализ произведений русских литераторов, необходимо кратко рассказать о самой смертной казни.

Исторически сложилось так, что исключительная мера наказания существовала на Руси испокон веков. Прообразом смертной казни была кровная месть, которая представляла из себя биосоциальное явление и не носила публично-правовой характер.

С развитием государства кровная месть трансформируется в качественно отличавшееся от нее уголовное наказание. Впервые в истории русского государства уголовное наказание в виде смертной казни было законодательно закреплено в 1389 г. в Двинской уставной грамоте.

Правоприменительная практика того времени совсем не ограничивалась каким-либо одним способом исполнения смертного приговора. Смертная казнь подразделялась на обыкновенную, или простую, и квалифицированную (т.е. казнь, задачей которой было подвергнуть смертника жестоким предсмертным мукам). К обыкновенной относились: отсечение головы, повешение и утопление. К квалифицированным – сожжение, залитие горла металлом, четвертование, колесование, закапывание в землю по плечи, посажение на кол и др.

Ранее смертная казнь проводилась публично, для всеобщего устрашения, т.е. несла в себе превентивную функцию. В последние годы акцент перенесен на утверждение абсолютной справедливости, устранение опасного для общества субъекта. Важно отметить, что на данном этапе развития человеческого сознания политика многих государств направлена на полный отказ от исключительной меры наказания и замену ее пожизненным лишением свободы. К числу этих государств можно отнести и Россию, которой для вступления в 1996 г. в Совет Европы необходимо было ратифицировать мораторий на смертную казнь.

Проблема смертной казни не является исключительно правовой. Затрагивающая глубины индивидуального и общественного бытия, она осмысливается в разных сферах общественного сознания. Одна из таких существенных сфер – русская художественная литература. О смертной казни писали Л. Толстой, И. Тургенев, Ф. Достоевский, Ю. Манфельд, Вайнеры и др. Среди этих авторов ведущее место занимает Федор Михайлович Достоевский, глубоко раскрывший тему смертной казни в романе «Идиот».

В ноябре 1849 года был вынесен смертный приговор участникам кружка М.В. Буташевича-Петрашевского, которые обвинялись в организации преступного сообщества с революционными целями. Среди приговоренных к исключительной мере наказания петрашевцев был и Ф.М Достоевский.

«Момент этот был поистине ужасен, – писал спустя много лет петрашевец Д.Д. Ахшарумов. – Видеть приготовление к расстрелянию, и притом людей близких по товарищеским отношениям, видеть уже наставленные на них почти в упор ружейные стволы и ожидать – вот прольется кровь и они упадут мертвыми, было ужасно, отвратительно, страшно... Но вслед за тем увидел я, что ружья, прицеленные, вдруг все были подняты стволами вверх. От сердца отлегло сразу...»

Весь этот спектакль был заранее отрепетирован со всеми иезуитскими тонкостями для того, чтобы создать у осужденных убеждение в неизбежности расстрела. Ф.М. Достоевский пережил состояние, аналогичное состоянию Ахшарумова, которое впоследствии передал в своем «Идиоте», где раскрыл мучительные ожидания человека, приговоренного к смертной казни.

Достоевский пишет: «... что, если бы не умирать! Что, если воротить жизнь, – какая бесконечность! И все это было бы мое! Я бы тогда каждую минуту в целый век обратил, ничего бы не потерял, каждую бы минуту счетом отсчитывал, уж ничего бы даром не истратил!»

В этом эпизоде главный герой романа – Лев Николаевич Мышкин – повествует о рассказанной ему одним человеком истории. Этот человек был в свое время приговорен к смертной казни, впоследствии замененной помилованием. В данной ситуации четко прослеживается параллель между художественным описанием и реальными событиями, происшедшими в свое время с автором романа.

Объективное повествование о чувствах и переживаниях заключенного, приговоренного к смертной казни, не могло исходить от человека, не пережившего на себе тяжесть предстоящего лишения жизни. Достоевский перенес этот горький опыт на себе и как нельзя лучше преподнес его читателю.

Человек, получивший опыт придания смертной казни, изменяется. Его общественная позиция направлена на искоренение исключительной меры наказания. Позиция будет противоположной, если человек приобретет «опыт жертвы», т.е. когда-нибудь столкнется с трагедией насильственной смерти (например переживет убийство близкого родственника). В таком случае «жертва», основываясь на своем жизненном опыте, будет испытывать крайне негативное отношение к убийцам, и как следствие, общественная позиция «жертвы» будет направлена на сохранение исключительной меры наказания.

Выдающийся русский юрист А.Ф. Кони, анализируя роман Ф. М. Достоевского «Идиот», тонко подметил, что доводы великого писателя против смертной казни не могут не заставить защитников этого наказания пересмотреть свои позиции. «По отношению к ней (смертной казни) Достоевский высказался прямо и бесповоротно, – писал А.Ф. Кони. – Нельзя не прислушаться к тому, что скажет об отнятии жизни у отдельного лица целым обществом писатель, который так умел описать весь ужас, всё бесчеловечие убийства как преступления. В горячих словах его «Идиота» он строго осудил смертную казнь, как нечто ещё более жестокое, чем преступление».

В отличии от В. Гюго, который в своём рассказе о последнем дне, приговорённого к смерти, обрывает повествование при виде эшафота, Достоевский популярно излагает в «Идиоте» всю процедуру исполнения смертного приговора и, вместе с тем, все переживания смертника. Вот лишь несколько строк: «... голова ужасно живёт и работает, должно быть, сильно, сильно, сильно, как машина в ходу... И подумать, что это так до последней четверти секунды, когда голова уже на плахе лежит, и ждёт, и... знает, и вдруг услышит над собой, как железо склизнуло! Это непременно услышишь! Тут, может быть, только одна десятая доля мгновения, но непременно услышишь!»

Прочитав эти строки, А.Ф. Кони, проникнутый столь чётким изложением, писал: «Это описание, чрезвычайно сильное в своей краткости, эта защита надежды в человеке не могут не укреплять противника, не могут не заставить ещё раз строго проверять свои взгляды серьёзного защитника смертной казни. И в этом новая заслуга мыслителя-художника!»

Известный психоаналитик Зигмунд Фрейд остался поражён глубиной изложения эмоций смертника у Достоевского. В своём «Пихоанализе» он писал: «... как раз то малое, что о смертной казни говорится, – такой силы и значительности, что все принципиальные противники смертной казни приводили в качестве решающего аргумента эти известные места из «Идиота».

Наравне с художественной литературой и отечественная публицистика начиная с конца 19-го века широко обсуждает вопрос о смертной казни. На сегодняшний день опубликовано множество работ по вопросу применения исключительной меры наказания, регулярно печатаются репортажи, интервью и диспуты о целесообразности такого вида наказания. Наряду с этим, издаются постатейные анализы основополагающих международных правовых документов, регламентирующих политику правового государства по отношению к смертной казни, публикуются статистические исследования и многое другое.

Ни один вопрос уголовного права не пользуется такой известностью и таким свойством привлекать к себе исследовательский интерес, как смертная казнь. Публицистическая литература этого вопроса громадна. Однако с философско-исторической стороны вопрос о смертной казни недостаточно разработан. Здесь широкая перспектива научного исследования. Именно в таком аспекте рассмотрел тему смертной казни Александр Федорович Кистяковский (1833–1885) – один из ярчайших отечественных публицистов 19-го века, чья монография «Исследование о смертной казни» в свое время ответила на многие вопросы как правоведов, так и широкого круга читателей. Следует отметить, что в основу монографии Кистяковского легла защищенная им в 1867 г. одноименная магистерская диссертация.

Уникальность произведения Кистяковского состоит в том, что он в своей книге одним из первых углубленно проследил и, главное, систематизировал развитие смертной казни на протяжении веков. Историю развития исключительной меры наказания в данном произведении можно условно разделить на три периода:

 – Период глубокой древности. Кистяковский прослеживает зависимость между уровнем развития человеческого сознания и насильственным лишением человека жизни: «В это время не существует никакого нравственного и общественного удержу для применения смертной казни; ею пользуются с полным безразличием и крайнею необузданностью».

 – Раннегосударственный период (период возникновения общества). Вместе с зарождением обществ начинается ограничение или качественное уменьшение смертных казней. Область уголовного права отделяется от права войны, устанавливаются правила, запрещающие казнить без различия. Но тем не менее, период возникновения общества сопровождался обильными казнями: «В основу всех обществ легло рабство, или состояние бесправия и беззащитности целых масс народа; еще неокрепшее общество и зарождающееся государство должны были энергически защищать свое существование от нападений; объединение, как общественное, так религиозное, так и умственно-нравственное, совершалось при содействии жестоких мер».

 – Государственный период. Этот этап развития смертной казни характеризуется тем, что государство приобретает по словам Кистяковского «такую крепость, что для поддержания власти нет нужды в жестоких мерах. Благодаря государственной жизни человек достигает той степени экономического, общественного и умственно-нравственного развития, для дальнейших успехов которого необходимо принятие целесообразных мер, а не жестокая система наказания». По мнению автора, неоспоримым фактом является то, что по мере развития народов необходимость применения смертной казни все более и более уменьшается. «Процесс этого уменьшения, хотя и очень медленный, но до такой степени однохарактерный и постоянный, что тождественность его направления в будущем не подлежит сомнению; совершившееся уменьшение слишком громадно, а оставшиеся случаи смертной казни слишком незначительны для того, чтобы уменьшение остановилось и не окончилось полною отменою». Нужно отметить заслугу Кистяковского, сумевшего в своём «Исследовании о смертной казни» всесторонне и во многом объективно раскрыть читателю столь сложный вопрос.

Можно сделать определённый вывод. Тема смертной казни в художественной литературе несёт в себе большое познавательное значение. Эта литература тесно переплетается с философией, представляя собой базу для философских дискуссий, служит серьёзным основанием для изучения её психологами, а также является предметом изучения учёных-историков и правоведов. Но, наряду с этим, она остаётся популярной и среди массового читателя.

 


  

ОБРАЗ  ПРЕСТУПНОГО  МИРА
В  ПРОИЗВЕДЕНИЯХ  В. ШАЛАМОВА

Д.С. Махров – курсант ВИПЭ МЮ России

 

Художественная литература всегда изображала мир преступников сочувственно, подчас с подобострастием. Художественная литература окружила мир воров романтическим ореолом, соблазнившись его дешевой мишурой. Художники не сумели разглядеть подлинного отвратительного лица этого мира. Многие писатели отдали немало сил для восхваления уголовного мира. Так, например, такие художники как В. Гюго, Н. Леонов, И. Ильф и Е. Петров и многие другие рисуют преступный мир как часть общества, которая твердо, решительно и явно протестует против фальши господствующего мира. Но они не дали себе труда, посмотреть, с каких же позиций борется с любой общественной властью преступное сообщество. Совершенно по-иному взглянул на этот мир В.Т. Шаламов. В его произведениях нет ни малейшего намека на какое-либо благородство блатного сообшества. И это неслучайно: Шаламов много натерпелся от его представителей во время общения с ними. И в своих произведениях он показывает нам все отвратительные стороны этого мира. Вот как он его описывает.

В преступный орден попадают люди и со стороны, и те, кому уже с пеленок пророчат судьбу бродяги и вора, т.е. представители голубой жульнической крови. Вторые правят блатным миром. Именно им принадлежит решающий голос в решениях «правилок», этих судов чести блатарей, составляющих необходимое, крайне важное условие этой подземной жизни. Но чтобы получить такое право, новобранец должен пройти определенную школу жизни. На первом этапе новичка обрабатывают блатными байками о благородстве преступника, о его вольной удалой жизни, и юноша, попадая на эту удочку, уже не смотрит на подвиги Тимура и его команды, его гораздо более привлекает удалая жизнь «джентельмена удачи». К подготовке подрастающего поколения воры подходят с неистовой ответственностью, вниманием и сноровкой. Они знают на каких струнах юной души нужно сыграть, чтобы юноша стал считать воровскую жизни единственно возможной и достойной. Обучаемый быстро усваивает воровскую аксиому : «выживает сильнейший, а сильнейший – вор». И, следуя ей, он усваивает манеры, усмешку непередаваемой наглости, походку, выпускает брюки на сапоги особым напуском, надевает крест на шею, носит шапку кубанку зимой и капитанку летом. В первую свою отсидку он татуируется. Но он еще долго будет «шестерить» авторитетам: подносить им сигареты, выпивку, стоять на стреме, прежде чем сам станет авторитетным вором и получит право участвовать в судах чести.

Заслуживает так же внимания психология и внутренний мир вора. Все общество он делит на воров-урок и фраеров, т.е. законопослушных граждан. Причем последних можно грабить, обманывать, убивать. Вор никогда не будет уважать фраера или испытывать какие-либо дружеские чувства к нему, даже если тот спас ему жизнь; при первом же удобном случае вор всегда может его убить, ограбить, обмануть.

Блатари сочинили много лживых сказок про себя для наивных фраеров. Вот некоторые из них.

Первый миф о том, что воры грабят только государство и богатых, а бедным даже помогают. Но сколько известно случаев, когда какой-нибудь карманник в трамвае вытаскивает последние деньги у многодетной матери, и та от отчаяния лезет в петлю.

Второй миф повествует о честном слове вора, которое он никогда не нарушит. Но много ли людей знают, что вор – «хозяин своего слова: отдал и взял». К сожалению, в него верили тысячи людей, но как они потом жестоко раскаивались.

Третий миф о благородстве вора, о том, что вор никогда не обидит слабого и беззащитного, что вор никогда не убьет человека: это удел хулиганов, а не воров. Но как объяснить случай, когда вор, совершая побег из колонии, берет с собой политзаключенного в качестве живого провианта?

И это далеко не все байки про воровской мир, и самое страшное то, что люди в них верят, и не просто верят, а даже поддерживают.

Воровскому сообществу свойственна театральщина, выставление себя благородными героями, не понятыми окружающим миром. Особенно хорошо это прослеживается в блатных песнях, где вор жалуется на свою судьбу: как тяжело ему отбывать срок на зоне, как он тоскует по своей матери. Воспеты в блатном репертуаре воровские самоотверженность и верность своему закону. В результате у простого человека складывается тот самый образ Робин Гуда. К сожалению, многие попадаются на эту удочку и уже сами, не осознавая того, являются разносчиками этой заразы. Они подражают ворам в одежде, манерах, образе жизни, – и при этом считают себя нравственными людьми, которые не имеют ничего общего с преступным миром. Все это и дает позитивный заряд энергии для его процветания.

 


 

ТРАГЕДИЯ  ГУМАНИЗМА
В  ЭКЗИСТЕНЦИАЛЬНОМ  ОПЫТЕ  В.Т. ШАЛАМОВА

Д.А. Белов – курсант ВИПЭ МЮ России

 

«Убежден, что лагерь – весь отрицательная школа, даже час провести в нем нельзя – это час растления».

Из дневников В.Т. Шаламова

Как правило, при исследовании и научном обобщении художественной литературы пенитенциарной тематики речь идет об исследованиях криминологического характера. На основании накопленного художественной литературой опыта исследователь старается определить, что такое преступник, что есть воровской закон, какие существуют пути исправления осужденных, какие проблемы встают перед людьми, работающими в «зоне». Тем самым, проблемы, поставленные лагерем, обособляются, и не исследуется его связь с происходящим в обществе. Это несправедливо. Лагерь является важной частью государственного механизма и продолжением государственной правовой системы. И поэтому лагерь неотделим от государства. Есть, например, сходство в построении лагеря и вооруженных сил. Вместе с тем, люди, находящиеся в лагере, хочется нам того или нет, являются частью общества. Из общества они приходят в лагерь, в общество они возвращаются. Более того, в лагерь, особенно в сталинские годы, попадали люди, далекие от криминального мира, и они несли в себе характерный заряд общественных ценностей. В основном эти люди дали нам художественное описание лагерной действительности, осознанной и осмысленной ими. Поэтому на материале той же художественной литературы пенитенциарной тематики возможно строить исследование проблем не только криминологических, но и проблем общечеловеческого, общефилософского характера.

Одна из них – это проблема отношения человека и культуры. Человечество на протяжении столетий достижениями наиболее выдающихся своих представителей создавало некое единое культурное поле, включающее как достижения технического прогресса, накопленные наукой знания, так и систему нравственных ценностей. Этот процесс непрерывен и продолжается по сей день. Но можем ли мы утверждать, что каждый человек вобрал в себя культурные ценности и действует сообразно с ними, можем ли мы судить о каждом из людей, да и обо всем человечестве в целом по достижениям наиболее выдающихся из них?

Традиционный гуманизм, провозгласивший человека целью и высшей ценностью, утверждает, что поскольку человек существует в рамках единого культурного поля (человек получает образование, воспитание, в которых усваивает культуру), то и в своих поступках он руководствуется установками, выработанными культурой. По мнению гуманистов, человек, один раз прикоснувшийся к культуре, делает ее определяющей своего поведения навсегда. Таким образом, культура становится постоянным содержанием человеческой души. Причастность человека к культуре выступает в трех качествах: в знании достижений общечеловеческой культуры, в использовании человеком этических и эстетических установок в своей повседневной жизни в качестве мотивационно-ценностных ориентиров, в творчестве (художественном, религиозном, научном, философском). Это означает, что каждый человек и общество в целом (и государство как наиболее адекватная обществу политическая организация), способствуют утверждению культуры, а не противодействуют ей. Казалось бы, эта схема соответствует истине...

Философское учение экзистенциалистов заявляет, что подлинное «я» человека проявляется только в особых условиях его существования, ставящих человека на грань между жизнью и смертью. Такие условия в теории экзистенциализма получили название предельных, а состояния человека в этих условиях были названы пограничными. Значит, чтобы ответить на вопрос о сущности человека и выяснить истинность предложенной схемы, мы должны поместить человека в предельные условия существования и тогда уже проследить, что же станет определяющим человеческих поступков.

Лагерь являет собой яркий пример предельных условий. Именно в них человек раскрывает свое «я».

Проблему эту в своем творчестве ставит В.Т. Шаламов. Вологодский журналист Валерий Есипов пишет о нем: «Далекий от теории экзистенциализма писатель изобразил целую вселенную пограничных состояний человека, в которых проявляется его подлинное «я».[1] Шаламов близок экзистенциалистам-писателям. Бесцельный труд героев его «Колымских рассказов» и героя «Мифа о Сизифе» А. Камю – лишь одна из многих параллелей.

Вряд ли можно назвать «Колымские рассказы» просто литературным творчеством. Сам Шаламов много рассуждает об этом, критикуя писателей, не знавших по-настоящему предмета своего описания. Свои рассказы Шаламов называет «новой прозой» и предъявляет новые требования к современной художественной литературе. Он отбрасывает «пухлую многословную описательность»: описание внешности человека, пейзажные зарисовки. «Сегодняшний читатель спорит только с документом и убеждается только документом», – пишет Шаламов. Писатель не должен быть писателем-туристом в вопросах, которые он описывает, каким, по мнению Шаламова, был Хэмингуэй: «Плутон, вышедший из ада, а не Орфей, спускавшийся в ад. Собственная кровь, собственная судьба – вот требование сегодняшней литературы». В то же время рассказ не должен быть сухим изложением фактов, в нем должна быть жизнь: «Не проза документа, а проза, выстраданная, как документ». О своей прозе Шаламов говорит так: «Когда меня спрашивают, что я пишу, я отвечаю: я не пишу воспоминаний. Никаких воспоминаний в «Колымских рассказах» нет. Я не пишу и рассказов – вернее, стараюсь написать не рассказ, а то, что не было бы литературой». Таким образом, рассказы Шаламова – это не просто литературное творчество. Это опыт, причем опыт экзистенциальный, выдержанный в самых напряженных условиях.

Итак, наша задача – исследовать вслед за Шаламовым отношение «человек – культура» в предельных условиях.

О тяжелейших лагерных условиях Шаламов немало пишет и в своих рассказах, и в своих дневниках. Эти условия – тяжелая работа, холод, голод, побои. Вот строки из дневника писателя: «...По-настоящему трудные – со ставкой на жизнь – условия»[2], т.е. такие, в которых человек действительно ставится на грань выживания. Еще есть замечательные зарисовки в его рассказах. «Мы стояли молча, по пояс в земле, в каменных ямах, длинной вереницей шурфов растягиваясь по берегу высохшего ручья... Дождь лил третьи сутки не переставая. Мы были давно мокры, не могу сказать, до белья, потому что белья у нас не было. За ночь мы не успевали высушить наши бушлаты, а гимнастерки и брюки мы ночью сушили своим телом... Примитивный тайный расчет начальства был таков, что дождь и холод заставят нас работать», – пишет Шаламов в рассказе «Дождь». Потом Шаламов напишет в своем дневнике: «Главное средство растления души – холод».[3]

Важно и то, кто главные герои «Колымских рассказов». Как правило, это политзаключенные, осужденные по пятьдесят восьмой статье, а не бытовики, не убийцы, не воры. Вот несколько типичных примеров. Дугаев – студент университета (рассказ «Одиночный замер»). Розовский – агроном (рассказ «Дождь»). Савельев – студент Московского института связи (рассказ «Сухим пайком»). Фризоргер – немецкий пастор (рассказ «Апостол Павел»). Молодой врач по фамилии Суровый (рассказ «Красный крест»). Николай Казимирович Барбэ – один из организаторов Российского комсомола (рассказ «Надгробное слово»). И все эти люди оказались там, в лагере. Рядом с ними обретаются следователи НКВД-МВД и лагерные врачи, получившие в прошлом хорошее образование. Это означает, что героями «Колымских рассказов» выступают люди, так или иначе соприкоснувшиеся с культурой, усвоившие ее главные принципы, удерживавшие в себе культуру до прихода в лагерь. Культура как ценностный ориентир присутствует в них изначально. И теперь эти люди оказываются в тяжелых лагерных условиях.

Шаламов в своих рассказах будто воссоздает некую экзистенциальную модель, важные элементы которой – тяжелейшие лагерные условия и люди, изначально несущие в себе культуру. Не будь одного из них, и исследования отношения «человек – культура» не получилось бы: не поставив человека в предельные условия, мы не сможем определить его подлинную сущность; не наделив человека культурой изначально, мы не увидим развития интересующего нас положения.

В связи с этим интересно следующее. Можно вслед за Шаламовым считать, что воровской мир не может стать объектом нашего исследования, поскольку это люди, не коснувшиеся культуры, не усвоившие ее содержания, а значит, оставшиеся за пределами того культурного поля, о котором шла речь. Никакого отношения к общечеловеческой гуманистической культуре воровская культура не имеет, а потому и законы ее развития совершенно иные.

Итак, модель создана, и она действует. Шаламов открывает ужасную истину: культура уходит из человека, она распадается. Этот процесс Шаламов называет растлением: «Убежден, что лагерь – весь отрицательная школа, даже час провести в нем нельзя – это час растления. Никому, никогда, ничего положительного лагерь не дал и не мог дать». Шаламов не говорит о механизме этого распада, но, видимо, существует противоречие между культурой и реальными условиями существования, это противоречие осознается человеком, и он постепенно отказывается от культуры.

Осознается ненужность культуры в этих условиях. «Книги были чужими, недружелюбными, ненужными», – пишет Шаламов в рассказе «Домино». «Все книжное было забыто, книжному не верили», – повторяет он в рассказе «Сгущенное молоко». Иногда противоречие между культурой и условиями существования достигает такого накала, что удерживать культуру в себе у человека просто нет сил. «Мир, из которого я пришел обходился без стихов. Стихи там только мешали мне», – строки из рассказа «Необращенный».

Что же остается в человеке, если культура покидает его? Шаламов дает ответ на этот вопрос. В первую очередь, это природность, инстинкт самосохранения, спасающий человека в самых сложных условиях. «Человек живет – не надеждами – надежд никаких не бывает, не волей, – какая там воля, а инстинктом, чувством самосохранения – тем же началом, что и дерево, камень, животное»[4] – писал Шаламов в своем дневнике. «Только разбуженный прииском звериный инстинкт мог подсказать и подсказывал выход», – пишет он в рассказе «Тифозный карантин».

Во-вторых, В человеке должно оставаться что-то надприродное, духовное, что выражало бы отношение человека к окружающему миру и составляло бы содержание человеческой души. И это последнее чувство – злоба. Снова строки из дневника писателя: «Человек позднее всего таит чувство злобы. Мяса на голодном человеке хватает только на злобу – к остальному он равнодушен».[5]

Остальные чувства покидают человека. Уходят гордость, ревность, самолюбие. «У нас не было гордости, себялюбия, самолюбия, а ревность и страсть казались нам марсианскими понятиями, и притом пустяками», – пишет Шаламов в рассказе «Сухим пайком». И уж тем более невозможна в этих условиях, по мнению писателя, любовь. «Ах, как далека любовь от зависти, от страха, от злости. Как мало нужна людям любовь. Любовь приходит последней, возвращается последней, да и возвращается ли она?» – пишет он в рассказе «Сентенция».

Для героев Шаламова сохраняется нечто положительное и на уровне отношений между людьми. Это очень важный принцип: не делай другому зла. Ни в коем случае не предавать другого человека, что было так просто сделать в лагере. «И физические, и духовные силы мои оказались крепче, чем я думал, – в этой великой пробе – и я горжусь, что никого не продал, не послал на смерть, на срок, ни на кого не написал доноса»[6], – писал Шаламов в своем дневнике. Ни в коем случае не служить угнетению других, хотя бы это и сулило значительные послабления. «Я решил в самом начале, еще в 1937 году, что никогда не буду бригадиром, если моя воля может привести к смерти другого человека – если моя воля должна служить начальству, угнетению других людей – таких же арестантов, как я». Видимо, отступление от этого принципа означало переход через ту самую грань, которая отделяет человеческое от нечеловеческого. Для осознания этого принципа необходимо было изначальное присутствие культуры в человеке. Опять-таки, для воровского мира этот принцип не существует.

И наконец, творчество. Возможно ли оно в этих условиях? У Шаламова есть замечательный рассказ «Шерри-бренди», где на пересылке умирает поэт, первый русский поэт двадцатого века, как пишет сам Шаламов. (Многие исследователи пытаются доказать, что этот поэт – Осип Мандельштам. Шаламов так не говорит, но замечает, что рассказ был написан под влиянием известия о смерти Мандельштама.) И для этого поэта творчество продолжает существовать даже в лагерных условиях: «Стихи были той животворящей силой, которой он жил. Все, весь мир сравнивался со стихами. Строфы и сейчас легко вставали, одна за другой». Но даже для этого поэта, как замечает Шаламов, большее, на что могут претендовать стихи, – это равенство с горбушкой хлеба. Да и возможно ли в принципе сосуществование литературного творчества и тяжелого лагерного труда, холода, голода? Поэт в «Шерри-бренди» умирает, а это значит, что противоречие не разрешимо никаким положительным путем.

Но несмотря ни на что, Шаламов оставляет нам надежду на возрождение культуры в человеке. Первейшее необходимое условие для этого – смягчение внешней среды, отход от предельных рамок существования, возвращение человека в нормальные условия, где у него были бы питание, тепло, сон. Но одного этого недостаточно. Необходимо еще настойчивое желание человека вернуться к культуре, его упорство в этом. И только тогда процесс возрождения культуры в человеке возможен, но и тогда он необычайно сложен. Нужно пройти от первого вернувшегося слова до восстановления всего того, что отличает образованного человека. В рассказе «Сентенция» Шаламов передает состояние героя в начале пути: «Я был испуган, ошеломлен, когда в моем мозгу родилось слово, вовсе не пригодное для тайги. Я прокричал это слово, встав на нары, обращаясь к небу, к бесконечности: «Сентенция! Сентенция!». «Голубев с болью и страхом понял значение той французской пословицы. Суть была не в ее содержании, а в том, что он понял ее – она как бы открыла, указала ему на новую область забытого, где тоже надо было все восстанавливать, поднимать, укреплять», – пишет Шаламов в рассказе «Академик». Процесс этот очень тяжел для человека и требует напряжения всех его сил: «Фразы ворочались в мозгу, причиняя боль клеткам мозга. Я думал, что я давно забыл такие слова. И вот вновь явились слова. Это было похоже на чудо» («Необращенный»). «Слова выговаривались медленно, с трудом. Это было вроде перевода с иностранного языка» («Домино»).

Из сказанного Шаламовым можно сделать несколько значимых выводов. Во-первых, вывод о том, присутствие культуры в человеке определяется материальными и общественными условиями существования человека, и культура отступает, если эти условия ставят его на грань выживания. В человеке остается природность, инстинкт самосохранения, а из чувственного содержания души остается только злость. На уровне общественных отношений может сохраняться принцип «не делай другому зла». Не может быть положительного симбиоза творчества и предельных условий существования, а противоречие между ними разрешается только негативным образом.

Таким образом, происходит разрушение культуры. Понимать этот процесс можно как в субъективном, так и в объективном смысле. В первом случае это разрушение культуры внутри человека, его постепенный отказ от культуры как определяющей его поступков в предельных условиях существования. Об этом говорят Шаламов и экзистенциалисты. Во втором случае происходит разрушение культуры в человеческих отношениях и проявляется это в первую очередь в том, что государство (квинтэссенция общественных отношений), призванное развивать, распространять и защищать культурные ценности, действует вопреки этим целям. В этой ситуации абстрактное представление о гуманизме (то представление, о котором говорилось в начале) показывает свою несостоятельность, и в этом смысле гуманизм переживает трагедию. Во-первых, обнаруживается, что не всякий человек, существующий в рамках культурного поля, продолжает в своих поступках ориентироваться на общечеловеческие ценности. В большинстве из людей эти ценности сводятся к минимуму. Во-вторых, само общество и его политическая система не всегда оказываются достойными «наиболее выдающихся своих достижений». Получается, что традиционный гуманизм терпит поражение. Что ж, еще французский философ-экзистенциалист Ж.-П. Сартр отмечал, что такой гуманизм абсурден.

Подобные выводы довольно тревожны. Дело в том, что шаламовский лагерь представляет собой лишь квинтэссенцию предельных условий, рассеянных в современном обществе и в которые периодически попадает человек. А если это верно, и если человек, оказавшись в предельных условиях, отказывается от культурных установок, то отказ от культуры, ее разрушение возможны и в условиях «нормального» общества. Фашизм, возникший в цивилизованной Европе, – вот ужасное тому подтверждение.

В этом негативный опыт культуры. Осознание и осмысление его необходимы, так говорит нам Шаламов. В первую очередь, важно понять, что человек сам выбирает или не выбирает общечеловеческие ценности в качестве ориентира для своих поступков, что он свободен в этом выборе, а значит полностью ответственен за него. Реальное функционирование единого культурного поля возможно только при положительном выборе каждого из людей, а чтобы сделать такой выбор, необходимо мужество. Стремиться к утверждению культурных ценностей, несмотря на условия окружающей действительности, – значит быть «тверже своего камня», как писал А. Камю в «Мифе о Сизифе». Тверже своего камня оказался Варлам Шаламов. Окажемся ли мы?

 


 

НЕСОВЕРШЕННОЛЕТНИЙ  ПРЕСТУПНИК:
ПРЕСТУПЛЕНИЕ,  НАКАЗАНИЕ,  ИСПРАВЛЕНИЕ
(На материале произведений Л. Габышева)

В.В. Макаров – курсант ВИПЭ МЮ России

 

В России, в сизо и колониях, за решеткой 40 тысяч несовершенно­летних. Сравнительные цифры: все тюремное население во Франции сейчас не превышает 59 тысяч человек, заключенных до 18 лет 703 человека. В пересчете на сто тысяч населения в России заключенных в 8 раз больше, чем во Франции, а несовершеннолетних заключенных – в 20 раз.

(Информация из книги С. Дышева «Россия уголовная».)

В эпиграфе только скупые цифры статистики. А за ними скрываются искалеченные судьбы тысяч подростков. Милиция и прокуратура раскрывают их дела, суд выносит им приговор, сотрудники внутренней службы охраняют, а иногда и воспитывают их в исправительных учреждениях. Всему этому ведется строгий учет. Бумаг так много, что уже практически никому нет дела до внутреннего мира маленького зека. Эту тему сотрудники оставляют писателям. А последние в свою очередь вообще не в состоянии написать обо всем с максимальной точностью, т.к. не видели, не сидели, не выстрадали. Но есть все-таки один писатель, чья повесть выстрадана как жизнь. Это Леонид Габышев, автор повести «Одлян или воздух свободы». В ней показаны два этапа ломки судьбы, через которые прошли все малолетние преступники. Эти два этапа: преступление и наказание. Исправляются же, пройдя через систему наказания, немногие. Да и не всегда они в этом виноваты. Л. Габышев смог. И об этом пути к исправлению не только души бывшего преступника, но и души заключенного, вторая его повесть: «Из зоны в зону». На их материале и будет построено дальнейшее раскрытие проблемы преступности среди несовершеннолетних.

Преступление. Как малолетка совершает свое преступление? Да и есть ли различия между малолетним преступником и матерым вором? На первый взгляд – много. Это и неопытность, и непродуманность деяния, и цель: детская, небольшая, без взрослого размаха. Очень часто даже само преступление нельзя назвать таковым в полной мере, а тем более применять по отношению к нему карательные санкции. В Можайской и Калужской ВК, например, отбывают наказание два подростка: один со сроком 3 года, другой со сроком 3,5 года; первый украл трех хомячков из зоомагазина, второй – железный ломик стоимостью в 15 рублей. Оба в свои шестнадцать лет по развитию едва дотягивают до одиннадцатилетних. Но суд не учел этих психологических особенностей и осудил детей по всей строгости взрослого закона.

Но все же, большинство малолеток приходят в колонию уже с большим грузом как раскрытых, так и нераскрытых или недоказанных преступлений. Они приходят в зону уже опытными в воровском или ином подобном деле. Они – молодая поросль для будущего «блатного» мира. Таким мог бы стать и Коля Петров –герой повести «Одлян или воздух свободы». Хотя в сущности он уже и не подходил к своему имени, когда его посадили. Воровал, совершил разбойное нападение не Коля Петров (сын бывшего начальника Заводоуковской милиции), которого воспитывали в семье в духе уважения к закону. Все это делал Ян – молодой человек, оказавшийся не в нужное время не в нужном месте и не в той компании. Странно, как может меняться человек вместе с изменением его имени (в данном случае появилось прозвище и далее будет меняться только оно). Ян действительно представлял собой некую опасность для общества, и потому наказание было неизбежным. Он крал постоянно и причем «все что плохо лежит». Ян воровал с юношеским азартом и, видимо, также с некоторой долей жажды подвига или просто приключений (это еще одна из особенностей возраста). Родись он на двадцать лет раньше, то стал бы, возможно, молодым партизаном, одним из юных героев. Но война давно закончилась, а «кипучей» энергии было хоть отбавляй. К тому же рядом друзья, а они старше, потому и необходимо подняться в их глазах. Но это было в начале «трудовой деятельности» Яна. Далее, когда его авторитет был незыблем, преступление превратилось из увлекательной игры в обыденную как сырость работу (хотя, возможно, юный пыл все еще остался). Но так или иначе, исходя из принципа «Вор должен сидеть в тюрьме!», Ян должен был понести наказание лишением свободы. Нельзя с точностью утверждать, был ли срок наказания, определенный судом, наиболее справедливым за его преступления. Ясно одно: вред, причиненный обществу и людям Яном, был несоизмерим и с долей тех душевных и телесных страданий, которые испытал он в Одлянской колонии, где наказание приобрело чудовищные формы.

Как Коля Петров стал преступником? Как он, воспитывавшийся в достаточно благополучной семье, мог пойти на неоднократное осознанное нарушение закона? Среда, воспитывающая человека, не ограничивается семьей. Важны настроения, привычки, уклад жизни той общественного окружения, в котором находится человек. И действительно, жизнь Колиной деревни, удаленной от всех культурных событий, происходящих в больших городах, была серой и однообразной, а единственным деревенским развлечением был алкоголь – вечный спутник колхозной молодежи. Деревню, в которой располагался спиртзавод, так и прозвали: «пьяная деревня».

А если взглянуть на Колю, то можно увидеть, что он еще с детства был наделен некоторой искрой стремления к прекрасному (достаточно вспомнить его декламацию стихов в камере), которая уже много позже оформилась в писательский талант. Но в то время культурное развитие для Коли было невозможно, потому то он занялся другим «творчеством». Хотя стремление вырваться из своей пьяной деревни в Волгоград (к сестре) у него было всегда. Даже одну из краж, как это ни парадоксально, он совершил ради этого. Габышев не случайно такое место в своей повести уделяет Волгограду – этому большому, красивому и, самое главное, культурному городу-мечте парня из «пьяной» деревни. Именно Волгограду будет суждено стать тем городом, где раскроется литературный талант Николая, когда он придет из зоны. Но это будет много позже, а в начале он должен пройти через наказание.

Наказание. У Михаила Булгакова есть такая фраза: «Трусость – самый тяжкий порок». C этой фразы мне бы и хотелось начать рассмотрение наказания Коли в Одлянской колонии. Казалось бы, причем здесь трусость? Ответ напрашивается сам собой, если внимательно рассмотреть систему одлянского поддержания внутреннего порядка с помощью «кулака». Я говорю здесь не о той трусости (если вообще это можно назвать трусостью) перед ужасами физической расправы, которая была присуща подавляющему большинству подростков, оказавшихся по воле судьбы в Одляне. Я говорю о трусости тех, кто, опять же, по какому-то злому стечению обстоятельств оказались вершителями их судеб, хозяевами их жизни, а иногда и смерти. Все они – от начальника Одлянской колонии, до последнего «шустряка» – были жутко трусливыми людьми. Иначе как еще объяснить их нежелание изменить привычную (основанную на насилии) систему отношений в Одляне.

«Кулак», так долго державший всех зеков в повиновении, а главное – и это страшнее всего, – пытавшийся перевоспитать их, был традиционным, но далеко не лучшим способом. Начальники боялись срыва плана, офицеры переживали за свои звезды и спецпайки, «роги» и «помроги» – за перспективы своего УДО, а «бугры» и «шустряки» – просто за статус «маленьких начальников». А Глаз (так трансформировалось прозвище Яна в Одляне, хотя до этого он уже успел побывать Камбалой и Хитрым Глазом) между тем был постоянно подавляем, унижаем и физически уничтожаем, как и сотни других ему подобных воспитанников.

Казалось бы такое обилие слез, крови, ядовитой душевной горечи не возможно в нашем обществе. Но то, что рассказал Леонид Габышев, правда от начала и до конца. И правда эта страшна еще и тем что, что она касается детей. Дети особо жестоко (даже для их не обремененного моральными запретами возраста) бьют и унижают других детей ради исполнения практической программы, придуманной взрослыми. Программы с примерно таким названием: «Воспитание несовершеннолетнего через труд и дисциплину». Только беда в том, что труд этот не облагораживал маленького зека, а наоборот низводил его практически до животного состояния (налицо регресс обратный Марксовскому прогрессу), когда от постоянного мытья полов кожа его приобретала цвет последних, а позвоночник был искривлен, чтобы в любой момент согнуться для работы. «Исправляющий» труд превратился в исполнение чуждых детям плановых обязательств взрослых. И когда необходимо было эти обязательства выполнить, а часто даже и перевыполнить, на помощь приходила дисциплина. Офицеры просто закрывали глаза на традиционные способы ее поддержания: на избиение до полусмерти (с применением палок, кроватных дужек, да и всего того, что попадется под руку). Они закрывали глаза на способы изуверского унижения, которые придумали дети для мести. История, рассказанная Л. Габышевым, о двух «заминированных» парнях – далеко не единственный случай в Одляне. Глаз и сам подвергался пытке, когда его руку зажимали в тисках. А если офицеры и «поворачивались лицом», то только для того, что бы лично руководить избиением на «толчке» (самом страшном наказании в Одляне, после которого подросток становился калекой на всю жизнь).

Вот потому-то и видел Глаз кровавые сны, где: «кровавыми отблесками мерцала кровавая эпоха». Потому и озлобился он. И только мысли о мести, и еще, как это не странно, о своей любви, помогли ему выжить. И потому не достигло Одлянское начальство главной цели наказания – перевоспитания осужденных подростков, а наоборот, искалечило их и без того искалеченные души.

Примечательно, что в конце повести Л. Габышев все же описал пусть не совсем совершенную, но на то время самую лучшую, макаренковскую, систему перевоспитания через коллектив, которая практиковалась в Грязовецкой ВК. Конечно, и в этом месте повесть Габышева печальна, но все же она уже не кровава. А боль от осознания потерянной свободы должна, естественно, присутствовать в душе каждого осужденного, иначе наказание перестанет выполнять свою вторую роль – роль справедливого возмездия. Естественно Глаз и в Грязовецкой ВК чувствует себя подавленно, но все же у него исчез постоянный страх за завтрашний день, он уже не боится быть замученным, избитым униженным из-за спонтанной прихоти «вора» или «рога». Он уже со всей серьезностью строит планы на будущее, и капитан Беспалов пытается помочь ему в осуществлении этих планов. Воистину люди, которые смогли изменить привычную пенитенциарную систему, основанную на страхе и насилии, и ввести новую более совершенную, а самое главное, более гуманную систему, – это, по меньшей мере, не трусливые люди.

Исправление. Путь к нему был у Николая Петрова тернистым. И даже не столько к нему, т.к. воровская жизнь не прельщала его уже в Грязовецкой ВК, сколько к нормальной адаптации. Постоянно «та жизнь» напоминала ему о себе. Да и сходство между зоной и свободной жизнью было заметным. Не случайно Л. Габышев назвал свою вторую повесть о становлении Николая Петрава как писателя «Из зоны в зону». Множество проблем встречает бывший зек во время вхождения в нормальную жизнь. Но привычка, выработанная в Одляне, самостоятельно бороться за свое счастье да и вообще за свое будущее все же дала результат. Бывший малолетний преступник Коля Петров сформировался в серьезного писателя Леонида Габышева.

 


 

ЧЕЛОВЕК  «ЗОНЫ»
(На материале произведения С. Довлатова «Зона. Записки надзирателя»)

А.В. Тихомиров – курсант ВИПЭ МЮ России

 

Существует множество произведений, посвященных пенитенциарной тематике, написанных известными авторами. Критики считают, что лагерная тема в литературе исчерпана, бесконечные тюремные мемуары надоели читателю и после Достоевского, Солженицына, Шаламова тема должна быть закрыта. На мой взгляд, они не правы. Эти авторы освещают проблемы со стороны заключенных, преступивших закон, неважно какого государства тоталитарного или демократического. Именно С. Довдатов первым прямо ставит вопрос о внутренней деформации и деградации человека, являющегося частью системы исправления и наказания. Он показывает зону глазами ее же работника, что делает его произведение интересным и в некоторой степени уникальными в литературе пенитенциарной тематики.

В жестокий во всех отношениях мир зоны попадает молодой человек – главный герой произведения Довлатова, – призванный на срочную службу на должность надзирателя ИТК. На свободе у него была обычная жизнь, со своими сформировавшимися принципами, характером, влечениями. Можно представить, как он был ошарашен и напуган увиденным и пройденным там.

Он видит свободу и зону, как два абсолютно разных мира, со своими перспективами, законами и даже различным языком. Жестокость, насилие, предательство, смерть в зоне являются более реальными, чем дружба, любовь, сострадание. Иерархия ценностей также носит иной характер, чем на свободе: то, что на свободе казалось значимым, отошло на задний план,– мелочи заслонили горизонт. Здесь своя шкала предпочтительных ценностей: еда, тепло, возможность избежать работы.

Духовная сила на зоне зачастую бывает в хрупкой оболочке, а телесная доблесть не редко сопровождается внутренним бессилием. Поработав здесь, начинаешь понимать, что государство сцепило с поводка свое детище, не менее жестокое, чем оно само. Сходства очевидны: в лагере своя диктатура пролетариата – режим, народ – зэки, милиция – охрана, партийный аппарат, культура, индустрия. Отличительной чертой является лишь то, что законы зоны более жестоки и непоколебимы: за малейшее отступление приговор один – смерть.

Довлатов обнаруживает поразительные сходства между зеками и охраной. Они терпели одни и те же лишения, имели один приблатненный язык и даже выглядели одинаково: прокуренные, белые от постоянного холода и выпивки, форма различались лишь цветом. Но главное в том, что они были взаимозаменяемыми: любой зек годился на роль охранника, любой охранник заслуживал тюрьмы.

Постепенно работающие на зоне изменяются, она перестраивает его кровообращение, его дыхательный, вестибулярный аппарат, адаптирует к жестокости и насилию. Человек начинает дико бояться свободы. Жить честно на зоне невозможно, так как жизнь зеков и жизнь охранников зависимы друг от друга. Постепенно начинаешь жить обычной жизнью охранника (коррупция, вымогательство, жестокость), а главное, это уже не кажется таким страшным, как прежде, это становится обыденным. Вино заливает и радости и горе, становится неотъемлемым признаком тюремной жизни и происходит то, о чем пишет автор: уподобление, деформация охранника в тупое, злобное животное, которое становиться ближе к заключенным, внедряется в их жизнь. Довлатов показывает, что зона не делает никаких различии ни по статусу, ни по жизненному опыту, ни по полу, расе, вероисповеданию. Она, как огромная бездна, деформирует, сминает человека и в конце концов съедает его.

Где же корни деформации сотрудников УИС? На мой взгляд, начало этого процесса, прежде всего, в самих сотрудниках, в их сознании, подходе к своей профессиональной деятельности. Профессионализм должны прививать в учреждениях, готовящих сотрудников для УИС. Может быть, там эту проблему считают неактуальной и, соответственно, уделяют ей мало внимания? Или же ее просто не замечают совсем? Вопрос спорный, но как бы то ни было, нам ее необходимо учитывать в своей будущей профессиональной деятельности.

 


 

ПОНЯТИЕ  ДИСЦИПЛИНЫ  В  РАБОТАХ  А.С. МАКАРЕНКО

Н.Е. Токина – курсант ВИПЭ МЮ России

 

«Я являюсь сторонником такого коллектива, в котором весь процесс воспитания должен быть организованным».

А.С. Макаренко

В 20-30-х годах в России появилась проблема более эффективного перевоспитания осужденных. Ею занимались многие ученые, в том числе и Антон Семенович Макаренко. Он разработал совершенно новую систему организации исправительных учреждений – отрядную систему. Его идеи нашли свое отражение как в публицистике, так и в художественной литературе. Его основные произведения это «Педагогическая поэма», «Флаги на башнях», «Марш 30-го года», «Книга для родителей».

Макаренко считают выдающимся ученым и педагогом. Его идеи стали основой многолетнего опыта, который был проведен на Вологодской земле. Именно здесь была построена «отрядная система», которая эффективно действует и в наши дни. Макаренко стал человеком, который внес огромный вклад в развитие отечественной, да и зарубежной пенитенциарной педагогики.

Перевоспитание осужденных – очень трудная задача и главную роль в этом процессе играют воспитатели (педагоги), непосредственно занимающиеся работой с осужденными. Макаренко писал о их деятельности: «Хорошее в человеке приходиться проектировать, и педагог обязан это делать». В ходе перевоспитания осужденного путем разных методов и приемов можно достичь следующих результатов: привить осужденному уважение и любовь к труду, передать ему знание о моральных и эстетических нормах человеческой жизни, нормах права, о принципах и идеалах жизни человека в целом и многие другие.

В воспитательной работе с осужденными применяется индивидуальные и коллективные формы. Эффективность их определяется умелым их сочетанием. В зависимости от конкретной ситуации на первый план могут выступать различные формы, но всегда важно помнить о незыблемости индивидуального подхода к личности. «Как можно больше требований к человеку, как можно больше уважения к нему», – писал Макаренко.

Но всегда встает вопрос, а как нам эффективнее воздействовать на человека, как его перевоспитать? Макаренко считает, что коллектив является основным воспитателем личности. Но любой коллектив превратится в «стадо», если в нем не будет существовать определенный порядок – дисциплина. Она есть обязательное для всех членов коллектива подчинение определенному порядку, правилам. Дисциплину Макаренко понимал, как результат всего воспитательного процесса. Но дисциплина – это не только внешний порядок: «Дисциплина в нашем обществе, – разъяснял он, – это явление нравственное и политическое».

Макаренко выделяет два вида дисциплины. Первый – дисциплина подчинения и порядка (дисциплина торможения). Второй – дисциплина борьбы и движения вперед (дисциплина преодоления).

Наша дисциплина должна быть дисциплиной преодоления. Такой подход к пониманию дисциплины очень важен для исправительных учреждений, так как они призваны не только изолировать преступников от общества, но и перевоспитывать их, превращать в полезных членов общества, то есть воспитывать их в духе «сознательной дисциплины».

Чужда для Макаренко дисциплина, которая сводится лишь к запрещающим нормам. Конечно, они необходимы, но это лишь одна сторона дисциплины. Это дисциплина торможения и воздержания. Она всегда будет порождать сопротивление коллектива и ничего не будет воспитывать, кроме протеста и желания выйти из нее. Сознательная дисциплина заключается в том, чтобы человек в любых условиях, оставаясь наедине с собой, был дисциплинированным и поступал правильно.

Развивая свои взгляды на вопрос дисциплины в коллективе, Макаренко пришел к выводу, что дисциплина не только результат воспитания, но и его средство.

Но создать сознательную дисциплину в коллективе очень непросто. «Для этого требуется большое творчество, душа, труд. Дело это сложное еще и потому, что здесь успехи достигаются очень медленно, постепенно, почти незаметно продвижение вперед», – писал Макаренко.

Одним из способов воспитания сознательной дисциплины Макаренко считал раскрытие осужденным так называемой «теории морали» (специальная разработка бесед на моральные темы). Важно объяснить коллективу смысл дисциплины: дисциплина – это форма для наилучшего достижения цели коллектива. Интересы коллектива выше непосредственных, меркантильных интересов личности. В то же время, дисциплина ставит каждую отдельную личность, каждого отдельного человека в более защищенное, более свободное положение. Следовательно, перед осужденными надо раскрывать «азбуку добра и зла».

Но возникает вопрос, а достаточно ли только убеждения? Добиваясь сознательной дисциплины осужденных, разъясняя им ее теоретические положения, которые связаны с жизнью и доступны их пониманию, важно помнить, что такая теория должна быть лишь сопровождением дисциплины, а не ее основанием. Основанием дисциплины является требование. Ни коллектив, ни дисциплина не могут быть созданы, если не будет требования (понуждения), привлечения и общего дела

Формы требования могут быть различными. «Там, где поступок происходит от натуры, от характера, от несдержанности, от темноты политической и нравственной, там требование может предъявляться не такое строгое. Там можно рассчитывать на положительное влияние опыта, на постепенное накопление привычек», – писал Макаренко.

Простейшее требование (понуждение) выражается в форме намека, улыбкой, юмором. Более сильная форма, чем обыкновенное требование – угроза. Предъявляя к осужденным различные требования, надо всегда помнить, что важен сам тон, каким они выражены. Тон должен быть серьезным, простым, точным и решительным, но в то же время – доверчивым и всегда сопровождаемым особенным вниманием к осужденному.

Следующая стадия понуждения заключается в привлечении на свою сторону активистов, которые составляют ядро коллектива, сознательно поддерживают начинания и требования администрации своими требованиями, высказываемыми на общих собраниях коллектива, в группе и так далее.

И наконец третья стадия развития требования – требование самого коллектива. Когда требует коллектив, сложившийся в известном стиле и тоне, работа начальника становится математически точной, организованной. Макаренко говорил: «И вот когда коллектив сознательно относится к такому порядку, – действительно, в коллективе получается тот покой, та строгость, грань и точность обозначений, которые необходимы для успокоения нервов».

Привлечение тоже должно развиваться. Макаренко говорил об этом: «Одно дело привлечение подарком, наградой, премией или какими-нибудь другими благами и другое дело привлечение этикой поступка, его красивой внутренней сущностью». Поощрения и одобрения стимулируют дальнейшие усилия осужденного, поднимают его веру в собственные силы. Но высшая награда должна быть коллективной, выражать волю коллектива, и она возможна лишь в коллективе, который богат чувствами, нравственными достижениями, уважением к себе. К этому нужно стремиться, а начинать с более простого поощрения.

 Общее дело как фактор дисциплинированности раскрыт в «Педагогической поэме» Макаренко. В ней показаны все трудности становления коллектива, которые пришлось преодолеть Макаренко, чтобы создать сознательную дисциплину в колонии имени М. Горького. Трудности возникали из-за того, что собрались разные дети, сошлись разные привычки и уклады жизни. Главная идея, сплотившая колонистов, – идея общего труда, совместной работы. Эта идея также проходит определенное развитие, четко прослеживающееся в произведении. Сначала – это работа «на себя», для удовлетворения своих непосредственных потребностей. Это и работа на полях, работа в кузнице, в мастерских. Затем колонисты начали выполнять работу на заказ то близлежащих селений, следовательно, появился общественно полезный труд, так как от удовлетворения своих нужд они перешли на более высокий уровень развития – труд для блага другого человека. Труд, работа смогли сплотить колонистов, поставить перед ними единую цель, и каждый колонист, впитав ее в себя, стремился к ее достижению. Этой общей целью стала и реставрация имения Трепке для второй колонии.

Просмотрев эту схему, можно проследить развитие общего дела от получения материальных ценностей, к духовным ценностям. Моральные ценности в этой колонии заключались в том, что многие колонисты стремились оказать помощь друг другу, поддержать в трудную минуту. По выпуску из колонии ребята намеревались учиться дальше и совместно готовились к этому.

Закончить мне хотелось бы следующим. Красоты дисциплины нельзя добиться без самого процесса дисциплинированная, которого почему-то многие боятся, хотя, как говорил А.С. Макаренко, «сами и вздыхают по хорошей дисциплине». Процесс дисциплинирования заключается в том, что все самые простые элементы дисциплинированности сопровождаются постоянными упражнениями в них всего коллектива. Это и есть воспитание привычки быть дисциплинированным.

Дисциплина – это лицо коллектива, это итог всей его работы. Этот результат скажется в поступке осужденного «по секрету», наедине с собой.



[1] Валерий Есипов. «Он тверже своего камня...» (В. Шаламов и А. Камю: опыт параллельного чтения) // Шаламовский сборник. Выпуск 2. – Вологда, 1997 . С. 174.

[2] Варлам Шаламов. Что я видел и понял. //Там же. С.5.

[3] Там же. С.5.

[4] Там же. С.7.

[5] Там же. С. 5.

[6] Там же. С. 6.