Зона COPULA.ru Домашняя Об авторе Темы Учебные Хронология

PHILOSOPHIA САЙТ ИГОРЯ АВКСЕНТЬЕВСКОГО РАЗМЫКАНИЕ СОЗНАНИЯ КАК ОСНОВАНИЕ ФЕНОМЕНОЛОГИИ СУЩЕГО И ИСТОРИЧЕСКОГО ЭКСТАТИРОВАНИЯ

§ 1. Замкнутое сознание
§ 2. Бытие-мышлением
§ 3. Отрицательность и ничто
§ 4. Сознание-время
§ 5. Даль, отсутствие и местоуказание
§ 6. Необходимость
§ 7. Явь

 

РАЗМЫКАНИЕ  СОЗНАНИЯ  КАК  ОСНОВАНИЕ  ФЕНОМЕНОЛОГИИ  СУЩЕГО  И  ИСТОРИЧЕСКОГО  ЭКСТАТИРОВАНИЯ

 

Статья (2005)

 

§ 1. Замкнутое сознание

Кажется, что попытка выяснить, как оно сущее само по себе, обречена на неудачу: ведь выяснение оказывается способом мыслеречения, а последнее имеет дело с сущим лишь постольку, поскольку сущее вступило в мыслеречение, т. е. с мыслерекущимся сущим. Выйти из феномена мыслеречения вроде бы не возможно.

Если сказанное верно, то нам остается еще попробовать мыслеречить «сущее само по себе» условно, а именно условившись не замечать наше мыслящее слово при нем. Мы переведем внимание с полноты феномена мыслеречения, в котором мыслеречется это сущее, на само сущее и при этом лишим всякого внимания наше мыслерекущее присутствие в сущем. Мы как бы вынесем мыслеречение за скобки (феноменологическая редукция наоборот), давая простор деятельности сущего, и воздержимся от суждения о том, насколько эта деятельность основана самодеятельностью мыслеречения. Мы, таким образом, можем искусственно поставить себя в естественную установку (термин Гуссерля), наивно полагающую вещи сами по себе.

Предположим, испытание сущего «самого по себе» в искусственной естественной установке покажет: сущее устроено так, что его посебе способно сполна мыслеизречься. Предположим, сущее всей своей сущностью будет так напрашиваться  мыслеречению, что уже и без него некоторым образом начнет мыслеречить – само по себе. Будет ли это означать, что нам удалось обосновать феномен мыслеречения (сущностную взаимопринадлежность бытия и слова) из самого сущего? Едва ли. Разум, заметил Кант, находит в вещах лишь ту необходимость, которую сам же вкладывает в них. Результат будет значить: нам удалось выявить из сущего необходимую связь сущего и слова как ту самую связь, которую мы наперед вложили в сущее из неё же самой. Действительно, сущее представляется нам само по себе потому, что мы отвязываем (абстрагируем) его от мыслеречения. Отвязывает, однако, сама связь мыслеречения, в которую сущее наперед ввязано. Она же правит отвязанным как своим крайним случаем. Она же и возвращает отвязанное в полноту мыслеречения, и это возвращение представляется нам как выявление связи из самого сущего. Конкретное полагает абстракцию, само в ней полагается и снимает абстракцию из неё же самой.

Обоснование мыслеречения из сущего оказывается самообоснованием мыслеречения, проходит по фигуре круга. Это, однако, продуктивный круг, равно как и абстракция, возникающая в круге, является продуктивной абстракцией. Мыслеречение, возвращаясь к себе из сущего, представленного самим по себе, находит себя уже иным. Конкретное, опосредуясь  своей абстракцией, конкретизируется. Связь, отвязывая и привязывая, перевязывается. Самозабвение в сущее позволяет мыслеречению вспомнить о себе больше, чем оно помнило до забвения. Отбрасывание сущего от мыслеречения в абстракцию «самого по себе» дает опору и дистанцию обратного наброска от сущего на мыслеречение. Обратный набросок дает энергию пробросу сквозь мыслеречение. Энергия проброса проясняюще перекладывает склад мыслеречения.

Так работает, например, гегелевская феноменология духа. Вот установка начала «науки об опыте сознания»: «Знание, прежде всего или непосредственно составляющее наш предмет, может быть только непосредственным знанием, знанием непосредственного или сущего. Мы должны поступать точно так же непосредственно или воспринимающе, следовательно, в нем, как оно представляется нам, ничего не изменять и постигать без помощи понятия»[1]. Сознание (то, что нашим дискурсом наследуется как мыслеречение) понимается Гегелем по его форме как знание. Это деятельная форма. Предметом её деятельности является она сама, а целью – энтелехийная полнота (абсолютное знание). Наука о сознании тогда становится соучаствующим прослеживанием формирующей себя деятельности сознания. Начало этой деятельности, говорит Гегель, непосредственно. Чем же не посредствована начальная форма сознания (начальное знание)? Собой. Опосредуйся она собой, мы бы имели её как вторую (опосредуемую) после первой (опосредующей) формы сознания. Так мы, разворачивающие науку, опоздали бы к началу опыта сознания. Но если форма сознания деятельна, то она вообще-то должна иметь предмет своей деятельности,  и если в начале она не может сама для себя быть таковым, то она имеет его как не самостный ей – как само по себе сущее. Деятельность сознания (т. е. знание) по отношению к этому предмету не должна в начале быть самостной (активной): она должна лишь принимать (воспринимать) то, что сущее выдает само по себе. Таким образом, мы, научающиеся опыту сознания и для этого опыт сознания разделяющие, искусственно ставим себя в естественную установку – в начало сознания.

Допущение сущего самого по себе, с одной стороны, позволяет сознанию открыться в своей начальности, с другой – дает место, из которого сознание может к себе формирующе подойти. Сущее само по себе осваивается сознанием, но место, намеченное таким сущим, остается при сознании как место его самоотстранения – место, куда сознание может от себя отступать и откуда оно может в себя вступать. Отступая и вступая по ходу опыта, оно производит над собой необходимые формообразующие действия (овеществляет, раздваивает, ничтожит, вбирает, овнешняет, выворачивает и т. п.), отрабатывая основополагающую абстракцию сущего самого по себе. 

Сознание «Феноменологии духа» в своем начальном пункте смело отпускает сущее в само по себе бытие и постигает его «без помощи понятия», поскольку сущее уже наперед постигнуто понятием в бытии сознания, а значит, поскольку уже обеспечено понятливое возвращение сущего в бытие сознания. Какое сущее тут отпускается на самостояние, мы можем узнать из предисловия к «Феноменологии духа»: «Движение сущего состоит в том, что, с одной стороны, оно становится чем-то иным и тем самым – своим имманентным содержанием; с другой стороны, сущее возвращает в себя это развертывание или это свое наличное бытие, т.е. превращает себя само в некоторый момент и упрощается до определенности. В таком движении негативность есть различение и полагание наличного бытия»[2]. И далее: «Устойчивость или субстанция наличного бытия есть равенство с самим собой; ибо его неравенство с собой было бы его растворением. Но равенство с самим собой есть чистая абстракция; последняя же есть мышление... Оно [наличное бытие] есть для себя самого, т. е. оно существует благодаря этой простоте, опираясь на себя. Но вследствие этого оно по существу и есть мысль. – Отсюда становится понятным, что бытие есть мышление»[3].

Так вот какое сущее отпускается в само по себе бытие. Сущее подвижно. Движение является переходом, обыначиванием сущего. Но в ином сущее становится не иным, а собой. В переходе оно приобретает и сохраняет равенство себе как раз за счет полагания неравенства тому иному, в которое переходит. Отличаясь в ином от иного, сущее сличается с собой, а значит, получает собственное лицо и соответственно на-личное бытие.

Сущее отпущено быть самим по себе как наличное. Наличное же означает: сохраняющее равенство себе в неравенстве. Но сохранение равенства себе в неравенстве является, по Гегелю, мышлением. Таким образом, сущее отпущено сознанием самостоять как мыслящее сущее, или как сущее мышление. Поскольку сознание тоже мыслит, то сущее в своем по себе бытии так и остается ввязанным в сознание посредством мышления. Сущее несамостоятельно, поскольку стоит в мышлении, а через него – в сознании.

В установке «Феноменологии духа» невозможно иметь дело с сущим самим по себе. Но Гегель и не собирается. Он отдает себе и другим отчет в том, чем занимается: опытом сознания, феноменологией духа, а не опытом или феноменологией сущего. В отношении сущего самого по себе гегелевская установка критичнее кантовской. Кант понял неизбежность основывающего присутствия сознания во всяком сознаваемом сущем. В таком понимании установка на вещи сами по себе (естественная установка) понимается как непродуктивная. В своем предельном изводе естественная установка оказывается сверхъестественной установкой – метафизикой. Последняя уличается в несостоятельности. Сущее-по-себе (вещь в себе), однако, еще присутствует в кантовской конструкции акта сознания сущего, хотя теперь уже не как то, на что устанавливается сознание, но как то, в признании чего сознание устанавливается (ради познания) на сущее-по-сознанию (вещь для нас).

Гегелевская философия изживает вещь-в-себе как наследие естественной установки. Действительно, вещь-в-себе, становясь в познании иной (вещью-для-нас), сохраняет равенство себе: во всяком для-нас она присутствует как в-себе. Поскольку она равна себе во всяком неравном, то она всеобщее равенство – абстракция всех «чистых абстракций». Что же она, если не мысль?

Прояснение стратегии и основной посылки сознания «Феноменологии духа» в отношении к сущему самому по себе укрепило нас в тезисе, полагающем невозможность выйти из феномена мыслеречения. Этот тезис возник наперекор нашему намерению развернуть феноменологию сущего. Тезис не запрещает нам, правда, допустить сущее само по себе как продуктивную абстракцию и, отрабатывая её, продвинуться в понимании феномена мыслеречения. Но этот метод уведет нас с пути, по которому мы понимающе идем.

Мы идем путем исторического экстатирования. Мы устанавливаемся на предмет не прямо и не в саморефлексии, а в акте исторического смещения сознания: наше сознание открывается предмету через сознание греков. Греки же сознают сущее как сущее. Греки пребывают еще даже не в естественной, а в предъестественной установке. Это значит, сущее настолько для них само по себе, что они устанавливаются не из сознания на сущее, а скорее из сущего на сознание. Для них само по себе сознающее сознание является лишь абстракцией, хотя и вполне продуктивной. Если мы, исторически смещающиеся, совмещаемся с сознанием греков, то мы должны соустанавливаться с этим сознанием, а значит впадать в сущее само по себе.

Кажется, что и здесь нам допустимо продуктивное абстрагирование: мы могли бы подыграть грекам.  Однако имеется отличие между впадением и подыгрывающим абстрагированием. В первом случае мы отдаемся сущему полнотой нашего сознающего бытия, во втором – отчасти. В первом случае мы сознаем сущее решимостью отдаться ему, во втором – предрешенностью самостояния сознания. Настроем сознания, с которым оно присутствует в сущем, предопределяется, как и что сознание сознаёт в сущем. Пребывая в сущем настроем подыгрывающего абстрагирования, мы рискуем пройти мимо того, на что находит сознание греков настроем впадения.

Но еще прежде решимости вместе с греками впасть в сущее нам требуется решимость впасть в место греков. Сознание должно прорвать круг своего самостояния уже для того, чтобы  совместиться с другим сознанием. Таким образом, установка замкнутого сознания ставит под вопрос не только историческое смещение в греческий топос, но и метод исторического экстатирования в целом.

Установка замкнутого сознания не является случайной. Она является в опыте самоустанавливания, которым и удостоверяет (доказывает) себя. Этот опыт в самых общих чертах мы воспроизвели. В удостоверенной установке замкнутое сознание полагает свой  генеральный тезис: невозможно выйти за пределы сознания. Такой тезис перечит методу исторического экстатирования, к которому мы склоняемся. Склонность сама по себе не является достаточным основанием для того, чтобы уклониться от перечащего тезиса, но она является достаточным основанием для того, чтобы перепроверить этот тезис. В такой перепроверке может проясниться и склоняющее нашей склонности.

Средоточием опыта, удостоверившего нам установку замкнутого сознания и его генеральный тезис, явилась завязка «Феноменологии духа». Ввязавшись в неё, мы выявили: сущее и сознание так связаны друг с другом, что связывающим оказывается само сознание. В качестве такового оно все замыкает собой и потому оказывается замкнутым в себе. Явь замкнутого сознания, однако, явствовала в определенным образом истолкованной завязке «Феноменологии духа». Завязка «Феноменологии духа» толковалась как завязка феноменологии духа – науки об опыте сознания. В наброске на опыт сознания гегелевский тезис о мыслительности сущего (сущее как наличное бытие «по существу и есть мысль») был истолкован нами как тезис о сознательности сущего. Наведенный этим первым тезисом более сильный второй – «бытие есть мышление» – истолковывался соответственно как тезис о совмещенности сущего и сознания в сознании.

 

§ 2. Бытие-мышлением 

Открывается ли иной горизонт толкования завязки «Феноменологии духа» из самой завязки? Наука об опыте сознания завязывает философию Гегеля как всеобщую диалектику. Всеобщая диалектика дает более широкий горизонт для толкования завязки «Феноменологии духа», чем сама «Феноменология духа». Всеобщая диалектика является опытом бытия и мышления. Наука об опыте сознания (и сознанного сущего) низводится до момента опыта бытия и мышления. Следовательно, сущее и сознание теперь должны толковаться бытием и мышлением, а не наоборот.

Различение двух горизонтов толкования позволяет провести различие в толкуемом – различие, прежде казавшееся нам незначимым. В приведенных нами выдержках из начала «Феноменологии духа» артикулируется основополагающий онтологический конструкт, в котором различаются: сущее (Seinde) как наличное бытие (Dasein), сознание (Be●ußtsein), бытие (Sein), мышление (Denken).

Гегелевский тезис о единстве бытия и мышления не переводится в тезис о единстве сущего и сознания. Бытие отлично от сущего, мышление – от сознания. Только в такой отличенности бытие и мышление соединены. Только укореняясь в единстве бытия и мышления – в бытии-мышлением – и через это единство сущее и сознание становятся причастными друг другу. Причем сущее и сознание укореняются в бытии-мышлением не так, что первое – со стороны бытия, второе – со стороны мышления. И бытие, и мышление бытия-мышлением равнозначны и сущему, и сознанию.

Сущее «по существу и есть мысль (Gedanke)». Сущее является мыслью не потому, что имеется наша мысль о нем. Оно является мыслью и не в значении его мыслеподобности –способности быть помысленным. Сущее есть мысль в прямом смысле. Значит ли это, что сущее мыслит? Если быть мыслью означает действовать мыслью, а действовать мыслью – мыслить, то сущее мыслит. Гегель поясняет, что значит мыслить: в ином иначиться как то же самое. Поскольку сущее действует так, оно мыслит.

Сущее есть мысль по существу (●esentlich).  Что понимается под существом сущего? Вопрос о существе сущего спрашивает о том, почему сущее существует, т.е. имеет быть. Так проясненный, этот вопрос отвечает себе же: сущее существует потому, что имеет быть. Или, если прояснить существо сущего со стороны быть, ответ будет таким: сущее существует потому, что ему имеется (имеет себя) быть (бытие). Таким образом, вопрос о существе сущего задается и соответственно отвечается в различении сущего и бытия сущего, сущего и бытия вообще. Бытие сущего является существом сущего. Бытие является существом сущего не как сущее. Существо сущего не некое «что», оно «как» сущего. Сущее бытийствует (как) мышлением. Бытие-мышлением является существом сущего.

Мы обращаемся к сознанию. Сущее существует, а сознание сознает. Сознание сознает некоторое что (сущее) некоторым как (способом). Первее же всякого что и как, сознание сознает инаково и инаково сознает как одно и то же сознание. Действительно, во всех своих предметно-методических модификациях (именно в них и благодаря им) сознание сознает себя одним и тем же сознанием. Значит оно мыслит, в том универсальном смысле, который Гегель дает мышлению в проясняемом онтологическом конструкте.

Теперь попробуем поставить вопрос о мышлении как существе сознания. Насколько вообще правомерен вопрос о существе сознания? Вопрос о существе прежде задавался как вопрос о существе сущего, т.е. из сущего. Кажется, что только сущее может иметь существо и вопрос о существе неотъемлем от сущего. Сознание же не является сущим: различие сознания и сущего удерживается как принципиальное для всего конструкта. Но, с другой стороны, вопрос о существе сущего, сам же полагая различие сущего и бытия, задается из сущего на бытие. Вопросом правит не то, из чего он, а то, на что он. Бытие, правящее вопросом о существе, направляет вопрос на себя не только из сущего, но равно и из сознания. Направляя на себя вопрос о существе сознания из сознания, бытие являет себя как его существо. Давая существо сознанию, бытие не дает ему заодно и существование, не делает его сущим. Бытие является существом сознания не в смысле существа существования сознания, а в смысле существа сознавания сознания. Бытие-мышлением является существом сознания – его как-бытием.

Сущее и сознание по своему существу впадают в бытие-мышлением – со-впадают в него. Дает ли бытие-мышлением различаться сущему и сознанию, по существу впадающим в него? Существенное различие сущего и сознания возможно лишь в собственном различии бытия-мышлением. Собственное различие бытия-мышлением мы различим, если выявим в этом всеосновывающем бытии еще одно как-бытие, ему соосновательное.

Для этого присмотримся внимательнее к бытию-мышлением, к этому самотождествлению инаковостью. Вслед за Гегелем продумаем бытие-мышлением на существе сущего. Сущее бытийствует как определенное, наличное, нечто сущее. Оно, во-первых, потеря в ином, или собственное небытие. Во-вторых – нахождение в ином, или небытие иного. В-третьих – найденная потерянность в ином, собственное бытие, наличность как таковая. Наличность сущего складывается, таким образом,  двойным отрицанием: отрицанием сущего в иное и отрицанием иного в сущее. «В таком движении негативность есть различение и полагание наличного бытия», – отмечает Гегель.

Наличное сущее скрывает своим лицом обналичивающую деятельность – бытие-мышлением. Бытие-мышлением в свою очередь скрывает собой свою отрицательность. Гегель акцентирует отрицательность именно как наисокрытую, а не как единственно правящую бытием-мышления. Ведь положительность равноправна отрицательности в складывании наличного: каждое отрицание является одновременно и полаганием (отрицание сущего в иное полагает иное, отрицание иного в сущее полагает сущее).

Встречность отрицаний (так называемое отрицание отрицания) не нейтрализует отрицательность, не переводит её в положительность, а наоборот  являет: раз отрицательность везде встречается сама с собой, она доведена до вездесущности. Если что-то и можно здесь назвать «нейтрализацией» отрицательности, то это оттеснение её в сокрытое сущего. Вслед за ней «нейтрализуется», скрывается положительность как полагание, вытесняя собой отрицательность в еще большую сокрытость – в сокрытое сокрытого. Несокрытой остается лишь положительность как положенность – голое сущее в собственном лице, наличное.

Названное Гегелем «снятием» (aufheben) соответственно оказывается скрыванием. Скрывание не является результатом нашей злонамеренности или оплошности. Скрывание принадлежит сущему в существе сущего. Сущее придерживает и сохраняет собой свое существо как дающее быть сущему. Скрывание является здесь способом придерживающего сохранения.

Бытие-мышлением, проговариваясь всеобщей диалектикой в его логической, сущей (природа) и сознательной (дух) модификациях, бытийствует от снятия к снятию, а значит от сокрытия к сокрытию[4]. Гегелевская философия тогда оказывается показом последовательности скрываний бытия-мышлением. Значение этого показа обратно тому, что он показывает. Показ того, как скрывается бытие-мышлением, имеет значение раскрытия скрывающегося. Всеобщая диалектика, устанавливаясь на раскрытие предельно сокрытого, сама определяет себя по своему пределу, а именно как философия отрицательности.

 

§ 3. Отрицательность и ничто 

Мы теперь ставим вопрос о предельности отрицательности (а значит и вопрос о предельности всеобщей диалектики). Не скрывает ли и отрицательность нечто более сокрытое, чем она сама? Возможно, дело обстоит так, что и она, отрицая,  придерживающе хранит собой то, что дает ей отрицать. Вопрос ставится о существе отрицательности. Нуждается ли отрицательность в существе? Поскольку существо понимается как бытие, то, кажется, отрицательность ровно настолько отрицательна, насколько в ней нет существа, т.е. бытия. Однако отрицательность всё же устаивает сущему,  отрицая его, а оно не устаивает ей, отрицаясь. Отрицательность устаивает в неустойке сущего, сущее не устаивает в устойке отрицательности. Одно и то же дает одной устойку, другому – неустойку. Это одно и то же является их общим существом. В своем существе сущее имеет возможность быть ничем. Бытие-ничем из существа сущего дает сущему отрицаться, а отрицательности отрицать.

Существенная возможность сущего быть ничем (которая одновременно и возможность отрицанию отрицать) должна отличаться нами от возможности сущего быть иным. Вторая возможность основывается первой. Действительно, иное (иносущее), в которое отрицается сущее, само отрицается в иное, в иное этого иного, т.е. в исходное сущее, но исходное сущее вновь исходит в иное. Сущее, для того чтобы быть в этой игре отрицательности, где оно, будучи и собой, и иным, обналичивается, должно наперед иметь возможность не быть ни собой, ни иным сущим. Оно должно иметь возможность не быть чем-либо сущим – возможность быть ничем.

Такое же различие мы находим и на стороне отрицательности. Мы должны различать собственную ничтожность отрицательности и отрицание иным, – первую как основание второго. Отрицание сущего не может устаивать сущему, стоя в иносущем, поскольку иносущее равно отрицается отрицанием в силу вездесущности отрицания. Подрывающее устой всякого сущего, отрицание может стоять лишь в ничтожности как таковой – в бытии-ничем. Хотя отрицательность и подступает к сущему из иносущего, она по существу отрицает не иносущим, а своей ничтожностью, бытием-ничем.  

Дадим место фрагменту из программного доклада Хайдеггера. Этот фрагмент ничего не подтверждает в нашем дискурсе. Он даже здесь не обсуждается. Ему, говорящему из себя, просто дается возможность резонировать нашему мыслеречению.

«Что может навязчивее говорить о постоянной и повсеместной, хотя и заслоненной раскрытости Ничто в нашем бытии, чем отрицание? Оно, однако, вовсе не добавляет к данности свое Нет от себя как средство расподобления и противополагания, наподобие некой промежуточной прокладки. Да и как может отрицание извлечь Нет из самого себя, когда оно ведь только и может отрицать, если ему уже пред-дано нечто подлежащее отрицанию? А как иначе возможно увидеть в отрицаемом и подлежащем отрицанию нечто обреченное на «Нет», если не за счет того, что всякая мысль как таковая заранее уже имеет Нет в виду? Нет со своей стороны способно открыться только тогда, когда его источник, т.е. ничтожение, в качестве которого пребывает Ничто, и, стало быть, само Ничто выходят из своей потаенности. Не Нет возникает в силу отрицания, а отрицание коренится в Нет, проистекающем из ничтожения Ничто. Отрицание есть лишь вид ничтожащего поведения, т.е. такого, которое заранее уже опирается на ничтожение Ничто.»[5]

Итак, отрицательность имеет ничто как свое существо. Ничто равно принадлежит и существу сущего. «Ничто» здесь значит больше, чем подсказывает слово. «Ничто» здесь значит ещё и никак, и нисколько, и ни к чему (в отношении), и нигде, и никогда. Ничто не сущее. Но нельзя сказать, что ничто не бытие. Ничтожа из одного существа сущего и отрицательности, оно ничтожит из бытия. Как таковое, ничто оказывается различенностью бытия, его изначальной и сокровеннейшей модификацией – бытием-ничем.

 Но если бытие дает быть, а ничто дает не быть, то каким образом ничто оказывается уместным в бытии, каким образом оно не просто ничто, а бытие-ничем? Вопрос ответствует сам себе. Давать – прежде, чем быть и не быть. Бытие как давание умещает в себя и ничто как давание не быть. Ничто как уместное в бытии является бытием-ничем. Бытие, бытийствуя и ничем, дает сущему быть и не быть, положительности полагать, а отрицательности отрицать.

Отрицательность понимается Гегелем как собранность всех отрицаний – всеобщая отрицательность. Это конкретная всеобщность – такая, которая собирает отрицания способом их развития друг в друга. Но и такая отрицательность остается только отрицательностью – скрыванием ничто как своего истока. Ничто скрывается, а вместе с ним скрывается исходная различенность бытия – быть и быть-ничем.

Бытие-мышлением всеобщей диалектики начинается бытием и ничем. Вот первые две дефиниции «Науки логики»:

«Бытие, чистое бытие – без всякого дальнейшего определения. В своей неопределенной непосредственности оно равно лишь самому себе, а также не неравно в отношении иного, не имеет никакого различия ни внутри себя, ни по отношению к внешнему... Бытие, неопределенное непосредственное, есть на деле ничто и не более и не менее, как ничто.

Ничто, чистое ничто; оно простое равенство с самим собой, совершенная пустота, отсутствие определений и содержания; неразличенность в самом себе... Ничто есть, стало быть, то же определение или, вернее, то же отсутствие определений и, значит, вообще то же, что и чистое бытие[6]

В начале имеется есть (бытие), которое пустота, и пустота (ничто), которая есть, – имеется одно и то же. «Бытие не переходит, а перешло в ничто, и ничто не переходит, а перешло в бытие»[7]. Как уже перешедшие друг в друга, бытие и ничто одно и тоже, и в этом их истина. С другой стороны, «истина не есть их неразличенность, она состоит в том, что они не одно и то же, что они абсолютно различны». Но нет возможности задержаться на другой стороне, абсолютной различности бытия и ничто, поскольку та же самая истина, истина их абсолютной различности, состоит и в том, что они «также нераздельны и неразделимы и что каждое из них непосредственно исчезает в своей противоположности». Эта двуединая истина бытия и ничто является истиной становления: «Их истина есть, следовательно, это движение непосредственного исчезновения одного в другом: становление; такое движение, в котором они оба различны, но благодаря такому различию, которое столь же непосредственно растворилось»[8].

Различенность бытия и ничто является во всеобщей диалектике как неразличаемая различенность. Она снимается прежде, чем полагается. Мы имеем дело с бытием, которое уже перешло в ничто, и с ничто, которое уже перешло в бытие. Событие абсолютной различности бытия и ничто, в котором  каждое из них только и может перейти в другое, артикулируется Гегелем как прошлое событие. Оно должно было произойти ещё до начала всеобщей диалектики. Во всеобщей диалектике оно имеет место как воспоминание о нем. Но это воспоминание о том, чего не было. Воспоминание о том, чего не было, имеет смысл как воспоминание о том, что будет. В самом своем истоке всеобщая диалектика намечает неисполненное ею, но необходимое ей событие – событие различения бытия и ничто.

Истина начала всеобщей диалектики оказалась двусторонней. И если сторона тождества бытия и ничто является стороной всеобщей диалектики, то сторона их различия оказывается по ту сторону этой философии. В той мере, в какой всеобщая диалектика припоминает различение бытия и ничто, она, смещаясь со своего места, предуготавливает место иному мыслеречению, мыслерекущему в открытости различения, и некоторым образом в этом месте уже присутствует – образом исторического экстатирования. Оставаясь же на своем месте, всеобщая диалектика мыслеречет в скрытости различения бытия и ничто. Бытие и ничто сняты становлением – скрыты. Это единственное снятие всеобщей диалектики, которое наперед не полагает снимаемое. Это единственное скрывание, которое не раскрывает. Но это единственное оказывается первым. Как первое оно не раскрывает не некоторую фигуру отрицательности, а исток отрицательности – ничто. Ничто, скрытое становлением, замещается отрицательностью. Поскольку скрывается ничто, скрывается и бытие в своем истоке – в своей различенностью с ничто. Там, где оно выводится всеобщей диалектикой в явь, оно выводится уже в определенности отрицательности, а значит наподобие сущего.

 

§ 4. Сознание-время 

Проясняя бытие-мышлением на существе сущего, мы выявили искомое различие: бытие-мышлением в себе различается бытием-ничем. Это различие искалось как основание для различения сущего и сознания, по существу впадающих в бытие-мышлением. Различение сущего и сознания нам необходимо для размыкания сознания. Лишь в разомкнутости сознания возможны историческое экстатирование и феноменология сущего. В историческом экстазе мы взращиваем тему «Бытие и слово» и в этой теме вместе с греками собираемся спрашивать о сущем самом по себе, т.е. заниматься феноменологией сущего.

Теперь же на очереди  вопрос о различенности сущего и сознания на основании различения бытия и бытия-ничем. Сущее и сознание по существу мыслят. Однако они мыслят по-разному.  Мыслящее сущее и мыслящее сознание различаются из их существа бытием-ничем. Они различаются различием способов, какими ничто затрагивает сущее и сознание в их бытии-мышлением.

Ничто затрагивает сущее отрицательностью. Отрицательность является отрицанием сущего со стороны иносущего и равно отрицанием иносущего со стороны сущего. Для сущего и иносущего эта встречная отрицательность имеет значение обналичивания. Сущее, затронутое отрицательностью, стоит в своем лице перед лицом иносущего. Ничто затрагивает сущее не собой, но основываемой ничто отрицательностью. Открывая сущему простор отрицательности, ничто само скрывается. Поэтому сущее никогда не стоит в «лице» ничто и перед «лицом» ничто – в безличности ничто и перед безличностью ничто. Сущее мыслит способом существования: в скрывающей ничто отрицательности оно обналичивается перед лицом иносущего.

Ничто затрагивает сознание ничем. В затронутости сознания ничем имеет место и отрицательность. Мы должны прежде прояснить эту отрицательность, чтобы затем отличить от неё собственно ничтожность сознания. Сознание в своей отрицательности, как и сущее, отрицается в иное, в отрицательности иного отрицает иное, отрицанием иного тождествится себе – обналичивается. Иное может выступать для сознания, во-первых, иным сознанием, во-вторых – сущим, которое сознается сознанием, в-третьих – собственными состояниями сознания (способами сознавания), бывшими или будущими, которые сознание за собой помнит или себе проектирует, но от которых отличает себя в настоящем (теперь) состоянии. Во всем этом ином сознание сознает как одно и то же сознание – я-сознание. Этим я оно наличествует перед лицом иного в скрывающей ничто отрицательности.

В той мере, в какой сознание мыслит обналичивающей отрицательностью в скрытости ничто, оно мыслит способом существования, т.е. как сущее. В своей отрицательности оно, таким образом,  является сущим сознанием. Мы, однако, говорим о нем как о сущем сознании, а не как о сущем. Этим подразумевается: тогда, когда оно мыслит по мере сущего, оно мыслит не по своей мере. Сознание размеряется не отрицательностью, а ничем. Подобным образом оно, обналиченное, сказывается, всё-таки, не лицом, а личностью. Этим подразумевается: сознание, наличествующее отрицательностью перед лицом иного, уже затронуто и ничем, а значит, ему при-лично предстать и перед ничто.

Каким образом сознание может предстать ничему, обезличиться в безличности и перед безличностью ничто?  Опыт предстояния ничему подготавливается опытом рефлексии. Опыт рефлексии не выходит за предел отрицательности – является опытом сущего сознания, но он настолько проясняет наличность сознания, что из неё становится ясна и безличность. Проведем  опыт рефлексии.

Рефлексия является сознаванием тождественности сознания. Мы должны прежде отличить сознавание тождественности сознания как рефлективный акт от тождественности сознания как  момента обналичивания сознания. Отличение затруднено тем, что тождественность сознания в обналичивании, будучи тождественностью сознания, является тоже сознаваемой тождественностью: сознание сознательно тождествится себе в ином. Однако в обналичивании сознавание не относится исключительно к тождественности. Сознание здесь сразу сознает и тождественное, и иное. Поэтому сознавание тождественности в обналичивании, строго говоря, является сознаванием не тождественности, а тождественности-в-ином.

Другое дело – рефлективное сознавание тождественности. Рефлексия изымает тождественность сознания из инаковости и этим изъятием сознает её как тождественность. Но чем и куда изымается тождественность сознания? Рефлексия, изымающая тождественность сознания, сама является сознанием. Это рефлектирующее сознание, изымая тождественность из отрицательности, вступает в силу как настоящее сознание. Оно имеет изымаемую тождественность сознания как свое иносознание, в котором оно себе тождествится и перед лицом которого обналичивается. Сила, в которую вступает рефлектирующее сознание, следовательно, является все той же силой отрицательности. Изъятие происходит из отрицательности в отрицательность.

Событие изъятия тождественности сознания из инаковости оказывается одновременно событием растождествления, обыначивания этой тождественности. Рефлектирующее сознание, отличаясь в рефлектируемом тождественном сознании, делает его нетождественным сознанием. За последним, правда, еще остается тождественность способом бывшести. Рефлектируемое сознание тождественно как бывшее тождественным. Но именно как бывшее оно уже и иное, нетождественное настоящему рефлектирующему сознанию. Настоящее тождество сознания теперь снова имеется как тождество обналичивания: рефлектирующее сознание рефлектирует в иное (бывшее тождественным) и в нем сличается с собой как одно и то же сознание. Это опять тождество сознания, которое сознается как тождественность-в-ином, т.е. как нерефлективно сознаваемое тождество.

Рефлексия настойчива в стремлении изъять тождество из отрицательности. Рефлексия рефлектирует настоящее нерефлективное тождество сознания, возникшее в результате первого рефлективного акта. Появляется рефлексия рефлексии, вернее сказать – рефлексия того, что было рефлексией. Но сила изымать тождество из инаковости является одновременно и бессилием удерживать его, поскольку сам акт изъятия обналичивает изымающее сознание в инаковости изымаемого. Настаивая на тождестве, рефлексия мешает себе настоять тождество как раз своей настойчивостью. Как настойчивая, рефлексия олицетворяет настоящее и потому отличает от себя рефлектируемую тождественность сознания как прошлую. Самим своим присутствием в месте сознания рефлексия размечает это место по способу отрицательности.

Рефлексии не удается изъять тождество из инаковости. Однако изымающее усилие смещает отрицательное сознание к пределу отрицательности, где этому сознанию дается предельная явность самого себя. В пределе отрицательное сознание является себе временем. Действительно, тем иным, в котором рефлективное сознание тождествится себе, оказывается само тождество сознания. Инаковость имеет место только как инаковость моментов времени – прошлого и настоящего. В этой инаковости тождество сознания предстоит себе саму как настоящее прошлому.

Дело обстоит не так, что поток времени вымывает из сознания, относит в прошлое и  оттуда ему представляет его тождественность, – как будто этот поток является чем-то самотекущим по отношению к сознанию и как будто сознание наполняет его пустые моменты своими порождениями. Дело обстоит так, что акт рефлексии, которым сознание обыначивает свою тождественность, сам порождает время. Рефлексия изымает из себя и отпускает тождество сознания и тем самым впервые конституирует бытие-прошлым. В инаковости прошлого тождества рефлексия тождествится себе и тем самым впервые конституирует бытие-настоящим. В настоящем тождествлении рефлексия вновь изымает тождество и, отпуская его быть прошлым, вытесняет уже имеющее быть прошлым в прошлое прошлого: она тем самым впервые конституирует бытие-последовательным.

Моменты времени порождаются так, что каждый уже от рождения «наполнен» тождеством сознания. Точнее говоря, порождаемые рефлективным сознанием его собственные тождества и являются моментами времени. Рефлексия первично не надстраивается над потоком времени и не выстаивает в нем, и не течет, – она источает поток[9]. Порождая поток времени, она принадлежит порожденному как своему роду. Я-сознание присутствует гением в каждом моменте времени[10], так что время во всех своих модификациях оказывается сознательным. Верно и обратное. Поскольку акт самоисточения сознания временён, то сознание во всех своих порождениях – предметно-методических модификациях – сознает времённо. Таким образом, сознание едино со временем – является сознанием-временем[11]. Единство сознания и времени в потоке основано единством сознания и времени в источении[12].

Опыт рефлексии обнаружил: рефлексия (изымающее отпускание тождественности сознания) является источением сознания-времени. Источая поток, рефлексия основывает его. В качестве основывающей, она придается потоку, погружается в него, захватывается и модифицируется им, основываемым. Рефлексия, таким образом, источает поток, находясь в источаемом потоке. Эта текуче-источающая рефлексия, рефлектирующая в предметно-методически разнообразных актах сознания и ими себя наполняющая,  рефлектирует и без опыта рефлексии. Опыт выпытывает рефлексию из потока, отводит от него, очищая от модифицирующих «как» и «что», и таким образом проявляет её как чисто­е сознание-время – обналичивающее источение тождественности как тождественности. 

Опыт рефлексии, как утверждалось, не выводит сознание за предел отрицательности. Он, однако, проясняет, как сознание сознает на этом пределе. Сознание сознает временем, время временится сознанием. Что означает совпадение времени и сознания? Ведь сущее, в отличие от сознания, не совпадает со временем, но скорее впадает и выпадает из него. Время господствует над сущим как обналичивание над наличным. Давая сущему существовать – быть по способу обналичивающей отрицательности, бытие не допускает сущее к даванию. Сущее не пере-дает себе отрицательность от бытия, а только принимает её. Время – источение отрицательности бытием – не ведомо сущему, а потому и неведомо ему. Сущее существует от времени, а не временем; время временится сущему, а не сущим. Существо сущего, временем источающее отрицательность, закрыто сущему[13].

Тогда совпадение времени и сознания означает: сознание допущено бытием к истоку отрицательности. Прежде сознания наличности и в его основе сознание сознает обналичивание – время. Причем сознание обналичивания является самим обналичиванием – временем. Сознание так затронуто ничем, что отрицательность отрицает как собственная отрицательность сознания – время сознания.

 

§ 5. Даль, отсутствие и местоуказание 

Опыт рефлексии подготавливает опыт предстояния сознания ничему. Обращение к ничто начинается тогда, когда сознание, выпытывая рефлексию из своего потока, спрашивает уже и об условии опыта рефлексии, и об условии рефлексии. Вопрос об условии опыта рефлексии спрашивает о том же, о чем и вопрос об условии рефлексии. Опыт рефлексии и рефлексия имеют одно и то же условие. Условием источения сознания-времени является то-откуда источения – исток источения. Но только из истока источения как своего условия возможен и опыт источения – отведение источения в чистую явь.

Действительно, испытующее сознание, чтобы испытывать, должно заступать за пределы испытуемого, т.е. за пределы рефлексии. Находясь в пределах рефлексии, оно равно с испытуемым источалось бы в поток модификаций и потому не могло бы испытывать – отводить источение от потока. Положение не меняется, если опытное сознание определяется по отношению к подопытному как надстраивающаяся рефлексия – рефлексия рефлексии. Рефлексия рефлексии не  заступает рефлексию, поскольку входит в её уклад: только потому, что рефлексия непрерывно рефлектирует саму себя, надстраивается над собой, она и является рефлексией – источением сознания-времени. Рефлексия рефлексии, таким образом, является собственной модификацией источающе-текущего сознания-времени и не проясняет источности источения. Испытующее же сознание не рефлектирует. Оно удерживается от источения. Удерживаясь от источения, оно может придерживать источение от источаемого потока и таким образом являть источение как чистое время-сознание. Удержаться от источения сознание может только в том-откуда источения – истоке источения. Только заступая в исток источения, сознание получает условие опыта рефлексии.

Рефлексия, источающая из истока источения, и опыт рефлексии, заступающий в исток, равно имеют этот исток как свое условие. Прежде мы продумаем исток источения как условие рефлексии. Как можно вести речь об условии рефлексии, если уже было сказано: источение сознания-времени является самоисточением? Источающая из себя, рефлексия, кажется, не нуждается в условии – является безусловной. Это значит: рефлексию ничто не обусловливает. Каков смысл последнего мыслеречения? Что это за «ничто», которое «не обусловливает»? В «ничто» здесь мыслеречется не «не что», но наоборот всё и всякое «что», «как», «сколько», «где», «когда».  Всему и всякому дает свое имя то, что во всем и всяком преимущественно является – что. Всё и всякое здесь мыслеречется в отказе ему выступить условием рефлексии: «всё и всякое (что) не обусловливает (рефлексию)». Мыслеречется ещё и то, что отказ отказывает не случайным образом, но из самого существа всего и всякого. «Что» вступает в отказ отрицающего «не» своей существенной отказанностью – своим собственным «ни». «Что» вступает в отказ как «ничто».

Если всему и всякому отказано обусловливать рефлексию – и потому она безусловна, – то остается ещё отказ как условие её безусловности. Отказ отказывает из существа всего и всякого – из бытия. Отказ является способом, каким бытие дает не быть. Давание не быть сказывается нами как бытие-ничем. Бытие-ничем сказывается как ничто. «Ничто» теперь не всё и всякое в его существенной отрицательности и тем более не простое отрицание всего и всякого, не не-что. «Ничто» теперь бытийный исток отрицания – бытие-ничем.

Различение двух смыслов «ничто» проходит в различении сущего и бытия: существенная ничтожность всего и всякого является «ничем» сущего, давание не быть – «ничем» бытия. Смыслы различаются как основанный и основывающий. В различенности этих смыслов мыслеречется: ничто не обусловливает рефлексию, но ничто выступает её условием. Сознание-время самоисточается из ничто как своего истока.

Со стороны всего и всякого ничто основывает рефлексию способом отказа всему и всякому обусловливать рефлексию. Каким образом ничто основывает рефлексию со стороны рефлексии? Как давание-не-быть существенно входит в бытие-рефлектирующим, как бытие-рефлектирующим существенно входит в давание-не-быть? Рефлексия является удерживающим отпусканием тождественности сознания. Этот акт понимается как порождение (генерирование) чистого сознания-времени. Попробуем понять предельное условие исполнимости этого акта.

Удержание и отпускание тождественности сознания происходят одновременно. Они одновременны не потому, что совпадают во времени, но потому, что из их совпадения впервые выпадает время – одно по своему истоку. Удержание тождественности сознания (от инаковости) требует удерживания со стороны сознания же. Но эта сторона, с которой исходит удерживание сознания, еще должна появиться. Появление этой стороны означает о-странение сознания себе, его выдвижение из собственной тождественности. Выявляющее удержание собственной тождественности сознания происходит лишь по мере остраняющего выдвижения  сознания из тождественности. Но по той же самой мере происходит и отпускание тождественности в неявь инаковости: выступая из своей тождественности, сознание самим выступанием отдаляет тождественность от себя. Сознание-время источается в собственной дали.[14] В дали сознание сознает двойственно: даль одновременно является и далью удаления (отпускания) тождественности сознания, и далью приближения (удержания) этой тождественности.

Двойственность сознания в дали одолевается единым сознанием дали. Сознание дали, во-первых, сознает, что отдоляемо-приближаемое тождественное сознание и отдаляюще-приближающее выступающее (из тождества) сознание являются одним и тем же сознанием. Это сознавание, однако, ещё не рефлективное сознавание тождества дали: оно сознает тождество дали в инаковости дальних сознаний друг другу. Поэтому сознание дали, во-вторых, как рефлективное сознание изымает тождество дали. Изъятие тождества сознания дали требует выступания сознания из тождества дали. Выступая, оно придерживает тождество дали и одновременно отпускает его. Выступающее сознание таким образом размыкает себе новую даль – даль дали. Одоление новой дали равно требует далящего выступания. Рефлексия оказывается далением дали.

Мы повторно мыслерекли опыт рефлексии. Повторное мыслеречение отличалось от первичного тем, что мыслереклось вопросом об условии рефлексии.  Вопрошающий на условие рефлексии, опыт рефлексии выговаривает даль как полноту рефлексии, а вместе с далью и выступающее даление как обусловливающее рефлексию исполнение полноты. Вопрос об условии рефлексии теперь вопрошает о том, куда выступает далящее сознание.

Актом рефлексии сознание выступает из сущего и себя, бытующего по мере сущего, в чистое сознание-время – отрицательность как таковую.  В чистом сознании-времени сознание еще сознает в тождественности и инаковости,  но так, что инаковым всегда оказывается сама же тождественность. Выступание из рефлексии является выступанием равно и из тождественности, и из инаковости. Сознание выступает туда, где оно оказывается и не тождественным, и не инаковым, где оно оказывается никаким. Сознание выступает в ничто. Сознание выступает не в ничто сущего, но в ничто бытия, в бытие-ничем. Бытие-ничем дает заступающему в него сознанию не быть.

Не быть для выступающего сознание означает отсутствовать. Своим отсутствием сознание размыкает даль рефлексии. Здесь, где отсутствует сознание, ему имеется его собственное тождество, и сюда оно возвращается присутствовать – отпускающе удерживать  это тождество. «Здесь» дали – место сознания-времени – не дано сознанию заранее: это место дается отсутствием сознания. Даль далится здесь, где отсутствует сознание, выступившее в ничто. Здесь-место не само по себе, но вместо отсутствующего сознания, в отсутствии отсутствующего.

Здесь-место  не среди других мест. Другим местам оно оказывается родом. Даление дали является размыканием здесь-места в местность. Местность дает места для предметно-методических модификаций сознания-времени,  а вместе с ними и для сущего, простирающегося от сознания-времени.

Местность размещает размещаемое по укладу здесь-места, из которого она размыкается. Укладу здесь-места наравне со «здесь» принадлежит и «там». Отсутствующее сознание вступает в свое «здесь», и удерживая, и отпуская тождество сознания. Удерживая, оно самим удержанием указывает себе свое «здесь». Отпуская, оно сами отпусканием указывает себе своё «там». «Здесь» и «там» равно складываются в «вот». В основе удерживающего (здесь) и отпускающего (там) указаний указывает входящее указание – вот. Входя присутствовать в здесь-место своего отсутствия, сознание самим вхождением кажет полноту места. Это казание направлено от отсутствия к присутствию. Как направленное, оно является не просто казанием, а у-казанием – вот. Здесь-место в полноте складывается как «вот». «Здесь» и «там» здесь-места, а равно любые «здесь» и «там» размыкающейся из здесь-места местности  также являются по своему истоку «вот».

Местоуказанность дали рефлексия непосредственно проясняет себе местоизмерением.  Местоизмерение является здесь-местным пониманием вездеприсутствия здесь-места  в местности. Даление дали происходит способом выступания дальнего сознания из своей дали. Этим выступанием размыкается даль, становящаяся настоящей, а даль, из которой выступает сознание, удаляется быть прошлой. Удаляется не что-нибудь, а сама даль – здесь-место. Любое сколь угодно удаленное место местности является одни и тем же исходным здесь-местом, только удаленным от самого себя: понимание этого основывающе принадлежит местоизмерению. Но и отдаляющим этого удаляющегося здесь-места является не что-нибудь, а даль, становящаяся настоящей (опять же здесь-место): местоизмерению принадлежит и понимание того, что удаленное место отдаляется от здесь-места теми же здесь-местами, порождаемыми рефлексией и оттесняемыми новыми порождениями.

В целом местоизмерение понимает самонабрасыванием здесь-места на порожденно-порождаемую здесь-местом местность. Набросок набрасывает двойственно. Он сразу и имеет местность как уже местоемкую, и прослеживает её генезис последовательностью порождаемых мест. Набрасываясь, здесь-место и в удаленном, и в отдаляющем, и в полноте местности встречается только с самим собой. В качестве так встречаемого в наброске оно является мерой. В качестве одного и того же и в мере, и в измеряемой местности оно является единицей местоизмерения.

Прежде и в основе тематически очерченной чистой или прикладной математики местоизмеряет местоизмерение. По самому своему рефлективному истоку сознание математично. Рефлективное сознание не просто разрождает здесь-место в местность, но, будучи сознанием, сознает, себе являет это разрождение. Такое непосредственное, нетематическое сознавание месторазрождения, понимающее набрасыванием здесь-места на местность, мы и называем местоизмерением.

Ближайшим образом нашим мыслеречением правит вопрос выступания сознания в ничто. Бытие-ничем сознания мы понимаем как отсутствие. Пытаясь понять отсутствие, мы пытали рефлексию: как ей в отсутствии выступающего сознания? Опыт показал: ей местно. Наша задержка в рефлексии соответствует задержке сознания, выступающего в ничто. Оно выступает в ничто и всё же у-держивает отпускаемое им тождество сознания: оно таким образом за-держивается в рефлексии. «Выступает в ничто» означает: уже выступило и тем самым   дало место рефлексии. Тогда задержка выступающего сознания оказывается со стороны «уже выступило и дало место» скорее вступанием сознания в рефлексию. Отсутствующее сознание, вступая в место, данное отсутствием отсутствующего сознания, указывает это место. Указательность местности, дающая возможность одним местам указывать на другие, основана указанностью здесь-места, родового для местности.

Мыслеречение в вопросе о том-куда выступания сознания из рефлексии прояснило то-откуда выступания: даль рефлексии является местоуказательной далью. Заодно это мыслеречение проясняет и сам вопрос. Вопрос о том-куда выступания сознания спрашивает из рефлексии и на её языке – на местоуказательном языке. Потому кажется, что выступающее сознание, отсутствуя в дали, присутствует в ничто. Ничто, однако, не место, а местодавание. Бытие-ничем сознания как отсутствие не означает, что сознание отсутствует в одном месте за счет присутствия в другом. Отсутствие выступающего сознания в дали не указывает на присутствия этого сознания в другом месте. Это такое отсутствие, которое указывает лишь на само отсутствие и тем самым дает указательное место и присутствию рефлексии, и вхождению отсутствующего сознания.

В понимании бытия-ничем сознания мы, таким образом, различаем отсутствие по способу отрицательности и отсутствие по способу бытия-ничем. Первое отсутствие основывается вторым. Отсутствие по способу отрицательности всегда указывает на где-то-присутствие  отсутствующего. Отсутствие по способу бытия-ничем указывает только на само отсутствие.

 

§ 6. Необходимость 

И всё же не снимается вопрос: как сознанию в безместности ничто? В ничто сознанию никак. Однако ему никак сознаваемо. Выступающее из рефлексии сознание сознает никак, ничто и нигде, но сознает. Сознание сознает своё не быть. Это и не будущее, и не прошлое не-быть сознания, которые оно могло бы сознавать из бытия-настоящим. Это и не не-быть настоящего. Это изначальное не-быть, сознание которого только и делает возможным бытие-небытие прошлого, настоящего и будущего. Сознание сознаёт не-быть не из бытия, как если бы не-быть «отражалось» в бытии сознания. Сознание сознает не-быть из небытия – своего небытия. Только потому, что сознанию дано не быть и дано как собственное не-быть сознания, сознается бытие-ничем, ничто.

Бытие-ничем сознания прояснено уже настолько, чтобы можно было прояснить и полноту времен сознания-времени, до сих пор открывавшегося нам только настоящим и прошлым. Задержка выступающего сознания в рефлексии является задержкой сознания, которое уже выступило. Задерживающееся сознание имеет себе впереди себя свое ничто-сознание. Сознавание ничто-сознания-впереди-себя является будущим сознания-времени. Будущее наравне с прошлым и настоящим принадлежит рефлексии как её способ сознавания. Прошлое является сознаванием неудержимости удерживаемого тождества сознания в задержке. Настоящее – сознаванием неиздержимости задержки. Будущее – сознаванием  неотвратимости выступания из задержки в ничто-сознание.

Сознавание неотвратимости выступания из задержки в ничто-сознание размыкает рефлексии будущее как одну из дальностей дали. Как уже выступившее, рефлективное сознание имеет себе свое ничто. Как задерживающееся в выступании, оно отдаляет себе свое ничто. Рефлективное сознание таким образом растягивает себе свое ничто. «Будущее» является названием этого растяжения. Как мы прояснили ранее, рефлективное сознание растягивает себе и своё тождество, сразу и удерживая, и отпуская его. «Прошлое» является названием этого растяжения. Прошлое и будущее складывают даль рефлексии, являясь её дальностями.

То-откуда растягивания рефлексии в дальности прошлого и будущего называется настоящим.  Рефлексия как растягивание себя в дальности дали центрована настоящим. Даль далится способом местоуказания. Местоуказанию как его сознавание принадлежит местоизмерение. Из настоящего рефлексия размыкает себе прошлое и будущее как местность и измеряет эту местность двунаправлено от настоящего как начала измерения. Поскольку в измеряющем наброске здесь-место набрасывается на всю местность, то под набросок попадает и оно само, порождающее местность и в качестве такового ей принадлежащее. Ему отмеряется быть местом среди мест прошлого и будущего – местом настоящего. В будущем, как и в прошлом, и в настоящем, имеются места-для вещей, людей и состояний сознания. Вещи, люди и состояния сознания являются вместе. Их вместе-явленность называется событием. События исходят из будущего в настоящее – про-исходят. «Вместе» происходящих вещей, людей и состояний сознания основано местом, наперед намеренным рефлексией. События поэтому происходят пред-на-меренно. То или иное преднамеренное событие, однако, может и не произойти, потому что прежде будущего и в его основу непреднамеренно приходит возмущающее намеры немерное ничто.

Ничто приходит не из будущего, а из ничего. Только потому что ничто приходит и уже пришло, рефлексия может в задержке отдалять себе свое ничто и тем самым получать будущее. Будущее является способом, каким рефлексия понимает приход ничто. Со стороны рефлексии приход ничто имеет значение выступания сознания из рефлексии в ничто. Выступание сознания в ничто основывает рефлексию. Следовательно, будущее оказывается способом, каким рефлексия понимает своё основание. Дальность будущего как основопонимающая основательнее дальности настоящего и прошлого, она поэтому направляет на себя эти дальности. Рефлексия, таким образом, оказывается направленной: центруясь настоящим, она направляется из настоящего от прошлого к будущему. Своей направленностью рефлексия дает всем основываемым ею местным модификациям сознания ориентацию на местности: куда бы ни сознавало предметно-методическое сознание в своем потоке, оно ориентируется по направлению чистого сознания-времени – рефлексии.

Время, являясь временем рефлексии (т.е. сознания-времени), от последней получает направленность как свою существенную характеристику. К направленности традиционно примыкает и другая ближайшая ей характеристика времени – необратимость. Время (рефлективное сознание) не может идти назад: оно вообще идет только потому, что уже вступило в ничто и тем самым дало себе ход. Дающее себе ход вступанием в ничто, время по своему ходу необратимо обращено к ничто. Необратимость обращенности сознания-времени к ничто понимается самим сознанием-временем как необратимость будущего.

Направленность и необратимость времени являются способами понимания рефлективным сознанием своего ничто. Однако ничто так понимается еще не собственно, но замещаясь будущим. Предельным способом, каким сознание-время понимает, что оно вступило в ничто, является необходимость. Поскольку сознание-время идет, и идет так, что уже вступило в ничто, ему не обойти ничто. Не-обходимость ничто сознается на ходу. Сознавание-на-ходу принадлежит рефлективному (идущему) сознанию. В той мере, в какой рефлективное сознание сознает необходимость, ему открывается его собственное ничто как собственно ничто.

В сознании необходимости, ничто уже не замещается будущим. Однако, сознаваемое всё ещё рефлективным (временящим) сознанием, оно сознается как приходящее из места будущего. Из места будущего ничто приходит вместе с вещами, людьми и состояниями сознания. В такой совместности оно понимается как событие – смерть. Как событие, смерть преднамеренна. Событийность смерти – её наперед-заполненность вещами, людьми и состояниями сознания – не закрывает от рефлексии открывающееся смертью ничто. Наоборот, всё, что заполняет место смерти, дает сознанию понять смерть как ничто. Вещи, люди, состояния сознания в месте моей смерти ( в отличие от них же, но преднамеренных мной в других местах) наперед сознаются мной как не мои. И лишь ничто из них сознается как единственно моё – ничто места смерти.

«Необходимость ничто» является излишним выражением. Всякое и всё можно обойти. Ничто и только ничто является необходимым. Поэтому необходимость, сказанная в собственном её смысле, является необходимостью ничто. Мыслеречение, однако, мыслеречет о многом как необходимом. Но так оно мыслеречет необходимость лишь в переносном смысле:  «необходимым» сказываемое оказывается лишь в смысле сложности обхода. Перенесением необходимости мыслеречение свидетельствует свою укорененность в том-откуда переноса: прежде и в основе понимания необходимости чего-то понята необходимость как таковая – необходимость ничто.

Обходимость всякого и всего основана необходимостью ничто. Склоняясь к ничто, сознание может уклоняться от событий: обходить их или обходиться с ними. Сознание, таким образом, может освобождать себя от. Оно поэтому способно быть свободным и для. Поскольку заступание в ничто дает сознанию полную свободу от, сознание способно из ничто полно отдавать себя тому или иному событию. В необходимости ничто коренится свобода.   

Рефлективное сознавание ничто основано ничто-сознаванием. Сознает ли сознание себя как направленно-необратимое, или как необходимо смертное и потому свободное, оно прежде сознает себя ничем. До сих пор мы проясняли  ничто-сознание через сознание-время – как условие-для складов сознания-времени и его целостности. Мы также выявляли те способы, какими сознание-время понимает ничто-сознание как свое основание. Эти способы являются способами сознания-времени. В явленности рефлексии являлось нам ничто-сознание. Имеет ли оно свою собственную явь – явь, в которой мы могли бы мыслеизречь ничто-сознание по его собственному способу?

 

§ 7. Явь 

Если под явью ничто-сознания понимать явь, в которой является оно само, то такой яви оно не имеет. Ничто-сознание не имеет себе-яви, но зато оно имеет явь всему и всякому. Именно потому, что оно дает явь, оно её себе не имеет. Ничто-сознание сама явь. Отсутствуя, оно дает присутствовать всему и всякому. Присутствие в отсутствии нигде-присутствующего сознания мы называем явленностью присутствующего. Отсутствие нигде-присутствующего сознания – ничто-сознание – мы называем явью явленности присутствующего.

Кажется, промелькнул ответ на исходный вопрос этой главы: сущее может сознаваться как есть, если оно сознается ничто-сознанием. Но разве явленность в яви не оказывается всё той же явленностью-для – для ничто-сознания. Если так, то нам не удастся выйти из концепции замкнутого сознания.  Но так ли? Ничто-сознание не некое сознание, для которого нечто могло бы явиться. То, для которого нечто является, само должно быть нечто: оно должно присутствовать, где-то и как-то. Своим преимущественным присутствием в яви явленного оно и задает явленность явленного как явленность для него. Но ничто-сознание не присутствует, а потому не становится тем-для-которого явленности.

Строго говоря, ничто-сознание даже не сознает то, что является: оно сознает только ничто. Является всё и всякое: сущеразмерное (размеряющееся под сущее) сознание-время, рефлектирующее сущее (люди), просто сущее. Сознавая ничто, ничто-сознание дает всему и всякому сознаться самому по себе. «Сознаться самому по себе» здесь означает: не вступить в присутствие присутствующего сознания, дающее проявиться для него, но вступить в отсутствие отсутствующего сознания, дающее проявиться от самого вступающего. Своим отсутствием ничто-сознание основывает сознательность без сознания – явь как таковую.

В явь ничто-сознания прежде другого вступает сознание-время: оно получает преимущественное присутствие. Как преимущественное, оно далит, размещает и размеряет явь. Другое поэтому являет себя уже в приявленности сознания-времени – в его присутствии. В его присутствии другое присутствует дальноразмеренно. Сознание-время, сознавая себя дальноразмеряющим, спешит признать за собой и явь всего и всякого. Сознание-время, однако, не явь, а лишь преимущественная явленность яви. И потому оно само явлено. Здесь мы получаем ответ на вопрос о возможности опыта рефлексии. Лишь в яви ничто-сознания сознание-время дано так, как оно есть. Лишь из ничто-сознания можно пытать сознание-время на его рефлективную основу – отводить чистую рефлексию от потока сознания, так чтобы она, отличенная от потока, но всё же остающаяся в яви ничто-сознания, казалась из самой себя.

Порядок вступания являющегося в явь и определенный этим порядком уклад яви нуждаются в прояснении. Эта нужда намечает тематическую область, в которую мы и не можем здесь входить по её обширности, и не должны здесь входить по нашей задаче. Однако появление нужды  в этой тематической области свидетельствует о том, что мы уже вступили в охватывающее эту область методологическое пространство – пространство разомкнутого сознания. Вхождение в это пространство мотивировалось вопросом о возможности феноменологии сущего, а равно и о возможности феноменологии иного сознания-времени (т.е. исторического экстатирования). Обоснование феноменологии иного (сущего ли, сознания ли) как раз и проходило способом размыкания сознания.

Мы исходили из сомкнутого сознания – такого, для которого сущее имелось как сущее этого сознания, как им сознаваемое сущее. Для размыкания сознания необходимо было прежде отомкнуть сознание от сущего. Вместе с Гегелем мы обнаружили мышление как основание такого отмыкания. В установке на бытие мышление мыслереклось как бытие-мышлением. Вслед за Гегелем мы продумали бытие-мышлением в его отрицательности. Как общее существо сущего и сознания, бытие-мышлением равно обналичивало своей отрицательностью и сущее, и сознание. Скрывая отмыкающее, основа отмыкания (бытие-мышлением) скорее смыкала сущее и сознание, чем отмыкала. В поисках отмыкающего мы обратились к скрываемому отрицательностью ничто. Последнее мы поняли как бытийную модификацию – давание не быть. Само обращение уже оказалось отмыканием: сознание отомкнулось от сущего как способное, в отличие от сущего, обратиться к ничто.

Обращаясь к ничто, сознание разомкнулось и с собой: оставив при сущем свой отрицательный предметно-методический поток, оно явилось источением отрицательности – генезисом сознания-времени. Такую явленность сознания мы назвали опытом рефлексии. Опыт, испытывая рефлексию на её условие, а равно и на условие самого себя, выпытал в качестве такового выступание рефлексии в ничто. Выступанием в ничто сознание-время открылось своей складностью. Как задерживающееся в выступании, оно отдаляющее. Как возвращающееся в свою даль из ничто, оно указывающее. Как отдаляюще-указывающее, оно месторазмыкающее. Отдаляя место местом, сознание-время порождает местность. Сознавая местопорождение, оно местоизмеряет. Местоизмеряя направленно и необратимо, оно будущим понимает свою основанность ничем. Ничто приходит сознанию-времени из того, чем сознание-время понимает ничто, – из будущего. От необходимости смерти сознание-время имеет и свою свободу.

Отмыкание сознания от сущего ближайшим образом основывается тем, что сознание размыкается с собой как чистое сознание-время с предметно-методическим. Размыкание сознания с собой ближайшим образом основывается тем, что сознание-время размыкается себе местоуказательной далью рефлексии. Размыкание себе далью рефлексии основывается тем, что сознание размыкается ничему.

Разомкнутость сознания ничему мы понимаем как полную раскрытость сознания – такую, в какой оно уже не раскрывается и потому не мешает всему и всякому раскрывать самое своё.  Разомкнутое ничему сознание уже не самое своё: разомкнуться ничему можно лишь оставив всё, а значит и самое свое. Оставившее самое свое, ничто-сознание зато находит все и всякое как оно есть и среди   всего и всякого – самое свое как оно есть. Самое свое сознания – рефлексия – для себя проявляет всё и всякое, но всегда запаздывает:  в основе рефлективного сознания всё и всякое уже предсознано как оно есть явью ничто-сознания.

Предсознанность всего и всякого ничто-сознанием и делает возможной феноменологию как мыслеречение собственной явленности всего и всякого. Эта возможность возмогает, когда обосновывает себя, когда феноменология мыслеречет не только являемое, но и явь – бытие-ничем-сознания.

 


[1] Гегель Г.В.Ф. Феноменология духа.– СПб., 1992.– С. 51.

[2] Гегель Г.В.Ф. Феноменология духа.– СПб., 1992.– С. 28.

[3] Гегель Г.В.Ф. Феноменология духа.– СПб., 1992.– С. 29.

[4] Снятие заявляется Гегелем как «одно из важнейших понятий философии, одно из главных определений, которое встречается решительно всюду» (Гегель Г.В.Ф. Наука логики. Т. 1.– М., 1970.– С. 168).

[5] Хайдеггер М. Что такое метафизика? // Хайдеггер М. Время и бытие.– М., 1993. – С. 23.

[6] Гегель Г.В.Ф. Наука логики. Т. 1.– М., 1970.– С. 139-140.

[7] Гегель Г.В.Ф. Наука логики. Т. 1.– М., 1970.– С. 140.

[8] Гегель Г.В.Ф. Наука логики. Т. 1.– М., 1970.– С. 141.

[9] Источая поток времени из своего рефлективного существа, сознание отдается потоку. Отдающееся потоку, сознание может уже и течь, и выстаивать, и надстраиваться, но при всем этом и в этом оно по своему рефлективному существу остается источающим поток.

[10] Феномен временной вездесущности я-сознания понимается, к примеру, Кантом как «сопровождение».  Я-сознание определяется как «самосознание, порождающее представление я мыслю, которое должно иметь возможность сопровождать все остальные представления и быть одним и тем же во всяком сознании» (Кант И. Критика чистого разума.– М., 1994.– С. 100.).

[11] Временная полнота сознания (Zeitbe●usstsein) берется в тему у Гуссерля.

[12] В «Бытии и времени» Хайдеггер ведет речь об экстатичной временности, отличая её от расхоже конципируемой временности потока – череды «постоянно “наличных”, сразу уходящих и приходящих теперь» (§ 81). Прежде всякого последования время выступает из себя, экстатирует. Выступая, время размыкает на-(что). Оно тем самым дает разомкнутость смысла. Бытие в разомкнутости смысла сказывается Хайдеггером как вот-бытие – Dasein (§65).

«Dasein», понимаемое в контексте историко-философского смещения (от Гуссерля и гносеологической философии вообще к Хайдеггеру), преемствует «сознание». Сознание, открытое в его онтологическом истоке (источении), и является вот-бытием. Таким образом, хайдеггеровский тезис об укорененности Dasein в экстатичной временности согласуется с нашим сказом о соисточности сознания и времени в источении.

[13] Говоря языком метафизики, существование и существо сущего не совпадают.

[14] Даль обналичивается как длительность времени.

 

Авксентьевский И. И. Размыкание сознания как основание феноменологии сущего и исторического экстатирования

Публикуется впервые

К началу страницы